Я не целую
землю, не взрезаю ей грудь; чт[OACUTE] ж мне мужиком сделаться аль
пастушком? Я иду и не знаю: в вонь ли я попал и позор или в свет и радость.
Вот ведь где беда, ибо всђ на свете загадка! И когда мне случалось
погружаться в самый, самый глубокий позор разврата (а мне только это и
случалось), то я всегда это стихотворение о Церере и о человеке читал.
Исправляло оно меня? Никогда! Потому что я Карамазов. Потому что если уж
полечу в бездну, то так-таки прямо, головой вниз и вверх пятами, и даже
доволен, что именно в унизительном таком положении падаю и считаю это для
себя красотой. И вот в самом- то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я
проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую
облекается бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чортом, но я
все-таки и "твой сын, господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой
нельзя миру стоять и быть.
"Душу божьего творенья
Радость вечная поит,
Тайной силою броженья
Кубок жизни пламенит;
Травку выманила к свету,
В солнцы хаос развила
И в пространствах, звездочету
Неподвластных, разлила.
"У груди благой природы,
Всђ, чт[OACUTE] дышит, радость пьет;
Все созданья, все народы
За собой она влечет;
Нам друзей дала в несчастье,
Гроздий сок, венки Харит,
Насекомым -- сладострастье...
Ангел -- богу предстоит".
Но довольно стихов! Я пролил слезы, и ты дай мне поплакать. Пусть это будет
глупость, над которою все будут смеяться, но ты нет. Вот и у тебя глазенки
горят. Довольно стихов. Я тебе хочу сказать теперь о "насекомых", вот о
тех, которых бог одарил сладострастьем
"Насекомым сладострастье"!
Я, брат, это самое насекомое и есть, и это обо мне специально и сказано. И
мы все Карамазовы такие же, и в тебе, ангеле, это насекомое живет, и в
крови твоей бури родит. Это -- бури, потому что сладострастье буря, больше
бури! Красота -- это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что
неопределимая, а определить нельзя, потому что бог задал одни загадки. Тут
берега сходятся, тут все противоречья вместе живут. Я, брат, очень
необразован, но я много об этом думал. Страшно много тайн! Слишком много
загадок угнетают на земле человека. Разгадывай как знаешь и вылезай сух из
воды. Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем
человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом
Содомским. Еще страшнее кто уже с идеалом Содомским в душе не отрицает и
идеала Мадонны, и горит от него сердце его, и воистину, воистину горит, как
и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы
сузил. Чорт знает, что такое даже, вот что! Что уму представляется позором,
то сердцу сплошь красотой. В Содоме ли красота? Верь. что в Содоме-то она и
сидит для огромного большинства людей, -- знал ты эту тайну иль нет? Ужасно
то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол
с богом борется, а поле битвы -- сердца людей. А впрочем что у кого болит,
тот о том и говорит. Слушай, теперь к самому делу.
IV. ИСПОВЕДЬ ГОРЯЧЕГО СЕРДЦА. В АНЕКДОТАХ.
Я там кутил. Давеча отец говорил, что я по нескольку тысяч платил за
обольщение девиц. Это свинский фантом и никогда того не бывало, а что было,
то собственно на "это" денег не требовало. У меня деньги -- аксесуар, жар
души, обстановка. Ныне вот она моя дама, завтра на ее месте
землю, не взрезаю ей грудь; чт[OACUTE] ж мне мужиком сделаться аль
пастушком? Я иду и не знаю: в вонь ли я попал и позор или в свет и радость.
Вот ведь где беда, ибо всђ на свете загадка! И когда мне случалось
погружаться в самый, самый глубокий позор разврата (а мне только это и
случалось), то я всегда это стихотворение о Церере и о человеке читал.
Исправляло оно меня? Никогда! Потому что я Карамазов. Потому что если уж
полечу в бездну, то так-таки прямо, головой вниз и вверх пятами, и даже
доволен, что именно в унизительном таком положении падаю и считаю это для
себя красотой. И вот в самом- то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я
проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую
облекается бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чортом, но я
все-таки и "твой сын, господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой
нельзя миру стоять и быть.
"Душу божьего творенья
Радость вечная поит,
Тайной силою броженья
Кубок жизни пламенит;
Травку выманила к свету,
В солнцы хаос развила
И в пространствах, звездочету
Неподвластных, разлила.
"У груди благой природы,
Всђ, чт[OACUTE] дышит, радость пьет;
Все созданья, все народы
За собой она влечет;
Нам друзей дала в несчастье,
Гроздий сок, венки Харит,
Насекомым -- сладострастье...
Ангел -- богу предстоит".
Но довольно стихов! Я пролил слезы, и ты дай мне поплакать. Пусть это будет
глупость, над которою все будут смеяться, но ты нет. Вот и у тебя глазенки
горят. Довольно стихов. Я тебе хочу сказать теперь о "насекомых", вот о
тех, которых бог одарил сладострастьем
"Насекомым сладострастье"!
Я, брат, это самое насекомое и есть, и это обо мне специально и сказано. И
мы все Карамазовы такие же, и в тебе, ангеле, это насекомое живет, и в
крови твоей бури родит. Это -- бури, потому что сладострастье буря, больше
бури! Красота -- это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что
неопределимая, а определить нельзя, потому что бог задал одни загадки. Тут
берега сходятся, тут все противоречья вместе живут. Я, брат, очень
необразован, но я много об этом думал. Страшно много тайн! Слишком много
загадок угнетают на земле человека. Разгадывай как знаешь и вылезай сух из
воды. Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем
человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом
Содомским. Еще страшнее кто уже с идеалом Содомским в душе не отрицает и
идеала Мадонны, и горит от него сердце его, и воистину, воистину горит, как
и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы
сузил. Чорт знает, что такое даже, вот что! Что уму представляется позором,
то сердцу сплошь красотой. В Содоме ли красота? Верь. что в Содоме-то она и
сидит для огромного большинства людей, -- знал ты эту тайну иль нет? Ужасно
то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол
с богом борется, а поле битвы -- сердца людей. А впрочем что у кого болит,
тот о том и говорит. Слушай, теперь к самому делу.
IV. ИСПОВЕДЬ ГОРЯЧЕГО СЕРДЦА. В АНЕКДОТАХ.
Я там кутил. Давеча отец говорил, что я по нескольку тысяч платил за
обольщение девиц. Это свинский фантом и никогда того не бывало, а что было,
то собственно на "это" денег не требовало. У меня деньги -- аксесуар, жар
души, обстановка. Ныне вот она моя дама, завтра на ее месте