л бить
свою же собственную посуду, рвать свое и женино платье, разбивать свою
мебель, и наконец стекла в доме и всђ опять-таки для красы, и всђ в том же
роде конечно случилось теперь и с папашей. На завтра конечно раскутившийся
мещанин, отрезвившись, пожалел разбитые чашки и тарелки. Алеша знал, что и
старик на завтра же наверно отпустит его опять в монастырь, даже сегодня же
может отпустит. Да и был он уверен вполне, что отец кого другого, а его
обидеть не захочет. Алеша уверен был, что его и на всем свете никто и
никогда обидеть не захочет, даже не только не захочет, но и не может. Это
было для него аксиомой, дано раз навсегда, без рассуждений, и он в этом
смысле шел вперед, безо всякого колебания.
Но в эту минуту в нем копошилась некоторая другая боязнь, совсем другого
рода, и тем более мучительная, что он ее и сам определить бы не мог, именно
боязнь женщины, и именно Катерины Ивановны, которая так настоятельно
умоляла его давешнею, переданною ему г-жою Хохлаковою запиской, придти к
ней для чего-то. Это требование и необходимость непременно пойти вселила
сразу какое-то мучительное чувство в его сердце, и всђ утро, чем далее, тем
более, всђ больнее и больнее в нем это чувство разбаливалось, несмотря на
все последовавшие затем сцены и приключения в монастыре, и сейчас у
игумена, и проч., и проч. Боялся он не того, что не знал, о чем она с ним
заговорит и что он ей ответит. И не женщины вообще он боялся в ней: женщин
он знал конечно мало, но всђ-таки всю жизнь, с самого младенчества и до
самого монастыря, только с ними одними и жил. Он боялся вот этой женщины,
именно самой Катерины Ивановны. Он боялся ее с самого того времени, как в
первый раз ее увидал. Видал же он ее всего только раз или два, даже три
пожалуй, вымолвил даже однажды случайно с ней несколько слов. Образ ее
вспоминался ему, как красивой, гордой и властной девушки. Но не красота ее
мучила его, а что-то другое. Вот именно эта необъяснимость его страха и
усиливала в нем теперь этот страх. Цели этой девушки были благороднейшие,
он знал это: она стремилась спасти брата его Дмитрия, пред ней уже
виноватого, и стремилась из одного лишь великодушия. И вот, несмотря на
сознание и на справедливость, которую не мог же он не отдать всем этим
прекрасным и великодушным чувствам, по спине его проходил мороз, чем ближе
он подвигался к ее дому.
Он сообразил, что брата Ивана Федоровича, который был с нею так близок, он
у нее не застанет: брат Иван наверно теперь с отцом. Дмитрия же не застанет
еще вернее и ему предчувствовалось почему. Итак, разговор их состоится
наедине. Хотелось бы очень ему повидать прежде этого рокового разговора
брата Дмитрия и забежать к нему. Не показывая письма, он бы мог с ним
что-нибудь перемолвить. Но брат Дмитрий жил далеко и наверно теперь тоже не
дома. Постояв с минуту на месте, он решился наконец окончательно.
Перекрестив себя привычным и спешным крестом и сейчас же чему-то
улыбнувшись, он твердо направился к своей страшной даме.
Дом ее он знал. Но если бы пришлось пойти на Большую улицу, потом через
площадь и пр., то было бы довольно не близко. Наш небольшой городок
чрезвычайно разбросан, и расстояния в нем бывают довольно большие. При том
его ждал отец, может быть не успел еще забыть своего приказания, мог
раскапризиться, а потому надо было поспешить, чтобы поспеть туда и сюда.
Вследствие всех этих соображений, он и решился сократить путь, пройдя
задами, а все эти ходы он знал в городке, как пять паль
свою же собственную посуду, рвать свое и женино платье, разбивать свою
мебель, и наконец стекла в доме и всђ опять-таки для красы, и всђ в том же
роде конечно случилось теперь и с папашей. На завтра конечно раскутившийся
мещанин, отрезвившись, пожалел разбитые чашки и тарелки. Алеша знал, что и
старик на завтра же наверно отпустит его опять в монастырь, даже сегодня же
может отпустит. Да и был он уверен вполне, что отец кого другого, а его
обидеть не захочет. Алеша уверен был, что его и на всем свете никто и
никогда обидеть не захочет, даже не только не захочет, но и не может. Это
было для него аксиомой, дано раз навсегда, без рассуждений, и он в этом
смысле шел вперед, безо всякого колебания.
Но в эту минуту в нем копошилась некоторая другая боязнь, совсем другого
рода, и тем более мучительная, что он ее и сам определить бы не мог, именно
боязнь женщины, и именно Катерины Ивановны, которая так настоятельно
умоляла его давешнею, переданною ему г-жою Хохлаковою запиской, придти к
ней для чего-то. Это требование и необходимость непременно пойти вселила
сразу какое-то мучительное чувство в его сердце, и всђ утро, чем далее, тем
более, всђ больнее и больнее в нем это чувство разбаливалось, несмотря на
все последовавшие затем сцены и приключения в монастыре, и сейчас у
игумена, и проч., и проч. Боялся он не того, что не знал, о чем она с ним
заговорит и что он ей ответит. И не женщины вообще он боялся в ней: женщин
он знал конечно мало, но всђ-таки всю жизнь, с самого младенчества и до
самого монастыря, только с ними одними и жил. Он боялся вот этой женщины,
именно самой Катерины Ивановны. Он боялся ее с самого того времени, как в
первый раз ее увидал. Видал же он ее всего только раз или два, даже три
пожалуй, вымолвил даже однажды случайно с ней несколько слов. Образ ее
вспоминался ему, как красивой, гордой и властной девушки. Но не красота ее
мучила его, а что-то другое. Вот именно эта необъяснимость его страха и
усиливала в нем теперь этот страх. Цели этой девушки были благороднейшие,
он знал это: она стремилась спасти брата его Дмитрия, пред ней уже
виноватого, и стремилась из одного лишь великодушия. И вот, несмотря на
сознание и на справедливость, которую не мог же он не отдать всем этим
прекрасным и великодушным чувствам, по спине его проходил мороз, чем ближе
он подвигался к ее дому.
Он сообразил, что брата Ивана Федоровича, который был с нею так близок, он
у нее не застанет: брат Иван наверно теперь с отцом. Дмитрия же не застанет
еще вернее и ему предчувствовалось почему. Итак, разговор их состоится
наедине. Хотелось бы очень ему повидать прежде этого рокового разговора
брата Дмитрия и забежать к нему. Не показывая письма, он бы мог с ним
что-нибудь перемолвить. Но брат Дмитрий жил далеко и наверно теперь тоже не
дома. Постояв с минуту на месте, он решился наконец окончательно.
Перекрестив себя привычным и спешным крестом и сейчас же чему-то
улыбнувшись, он твердо направился к своей страшной даме.
Дом ее он знал. Но если бы пришлось пойти на Большую улицу, потом через
площадь и пр., то было бы довольно не близко. Наш небольшой городок
чрезвычайно разбросан, и расстояния в нем бывают довольно большие. При том
его ждал отец, может быть не успел еще забыть своего приказания, мог
раскапризиться, а потому надо было поспешить, чтобы поспеть туда и сюда.
Вследствие всех этих соображений, он и решился сократить путь, пройдя
задами, а все эти ходы он знал в городке, как пять паль