интом"
(так назывался один известный тогда городу страшный арестант, к тому
времени бежавший из губернского острога и в нашем городе тайком
проживавший). Догадка эта показалась правдоподобною, Карпа помнили, именно
помнили, что в те самые ночи, под осень, он по городу шлялся и троих
ограбил. Но весь этот случай и все эти толки не только не отвратили общей
симпатии от бедной юродивой, но ее еще пуще стали все охранять и оберегать.
Купчиха Кондратьева, одна зажиточная вдова, даже так распорядилась, что в
конце еще апреля завела Лизавету к себе с тем, чтоб ее и не выпускать до
самых родов. Стерегли неусыпно; но так вышло, что, несмотря на всю
неусыпность, Лизавета в самый последний день, вечером, вдруг тайком ушла от
Кондратьевой и очутилась в саду Федора Павловича. Как она в ее положении
перелезла через высокий и крепкий забор сада, осталось некоторого рода
загадкой. Одни уверяли, что ее "перенесли", другие, что ее "перенесло".
Вероятнее всего, что всђ произошло хоть и весьма мудреным, но натуральным
образом, и Лизавета, умевшая лазить по плетням в чужие огороды, чтобы в них
ночевать, забралась как-нибудь и на забор Федора Павловича, а с него, хоть
и со вредом себе, соскочила в сад, несмотря на свое положение. Григорий
бросился к Марфе Игнатьевне и послал ее к Лизавете помогать, а сам сбегал
за старухой повитухой, мещанкой. кстати недалеко жившею. Ребеночка спасли,
а Лизавета к рассвету померла. Григорий взял младенца, принес в дом,
посадил жену и положил его к ней на колени, к самой ее груди: "Божье дитя
-- сирота всем родня, а нам с тобой подавно. Этого покойничек наш прислал,
а произошел сей от бесова сына и от праведницы. Питай и впредь не плачь".
Так Марфа Игнатьевна и воспитала ребеночка. Окрестили и назвали Павлом, а
по отчеству все его и сами, без указу, стали звать Федоровичем. Федор
Павлович не противоречил ничему и даже нашел всђ это забавным, хотя изо
всех сил продолжал от всего отрекаться. В городе понравилось, что он взял
подкидыша. Впоследствии Федор Павлович сочинил подкидышу и фамилию: назвал
он его Смердяковым, по прозвищу матери его, Лизаветы Смердящей. Вот этот-то
Смердяков и вышел вторым слугой Федора Павловича и проживал, к началу нашей
истории, во флигеле вместе со стариком Григорием и старухой Марфой.
Употреблялся же в поварах. Очень бы надо примолвить кое-что и о нем
специально, но мне совестно столь долго отвлекать внимание моего читателя
на столь обыкновенных лакеев, а потому и перехожу к моему рассказу, уповая,
что о Смердякове как-нибудь сойдет само собою в дальнейшем течении повести.
III. ИСПОВЕДЬ ГОРЯЧЕГО СЕРДЦА. В СТИХАХ.
Алеша, выслушав приказание отца, которое тот выкрикнул ему из коляски,
уезжая из монастыря, оставался некоторое время на месте в большом
недоумении. Не то, чтоб он стоял как столб, с ним этого не случалось.
Напротив, он, при всем беспокойстве, успел тотчас же сходить на кухню
игумена и разузнать, что наделал вверху его папаша. Затем однако пустился в
путь, уповая, что по дороге к городу успеет как-нибудь разрешить томившую
его задачу. Скажу заранее: криков отца и приказания переселиться домой, "с
подушками и тюфяком" он не боялся ни мало. Он слишком хорошо понял, что
приказание переезжать, вслух и с таким показным криком, дано было "в
увлечении", так-сказать даже для красоты, -- в роде, как раскутившийся
недавно в их же городке мещанин, на своих собственных именинах, и при
гостях, рассердясь на то, что ему не дают больше водки, вдруг нача
(так назывался один известный тогда городу страшный арестант, к тому
времени бежавший из губернского острога и в нашем городе тайком
проживавший). Догадка эта показалась правдоподобною, Карпа помнили, именно
помнили, что в те самые ночи, под осень, он по городу шлялся и троих
ограбил. Но весь этот случай и все эти толки не только не отвратили общей
симпатии от бедной юродивой, но ее еще пуще стали все охранять и оберегать.
Купчиха Кондратьева, одна зажиточная вдова, даже так распорядилась, что в
конце еще апреля завела Лизавету к себе с тем, чтоб ее и не выпускать до
самых родов. Стерегли неусыпно; но так вышло, что, несмотря на всю
неусыпность, Лизавета в самый последний день, вечером, вдруг тайком ушла от
Кондратьевой и очутилась в саду Федора Павловича. Как она в ее положении
перелезла через высокий и крепкий забор сада, осталось некоторого рода
загадкой. Одни уверяли, что ее "перенесли", другие, что ее "перенесло".
Вероятнее всего, что всђ произошло хоть и весьма мудреным, но натуральным
образом, и Лизавета, умевшая лазить по плетням в чужие огороды, чтобы в них
ночевать, забралась как-нибудь и на забор Федора Павловича, а с него, хоть
и со вредом себе, соскочила в сад, несмотря на свое положение. Григорий
бросился к Марфе Игнатьевне и послал ее к Лизавете помогать, а сам сбегал
за старухой повитухой, мещанкой. кстати недалеко жившею. Ребеночка спасли,
а Лизавета к рассвету померла. Григорий взял младенца, принес в дом,
посадил жену и положил его к ней на колени, к самой ее груди: "Божье дитя
-- сирота всем родня, а нам с тобой подавно. Этого покойничек наш прислал,
а произошел сей от бесова сына и от праведницы. Питай и впредь не плачь".
Так Марфа Игнатьевна и воспитала ребеночка. Окрестили и назвали Павлом, а
по отчеству все его и сами, без указу, стали звать Федоровичем. Федор
Павлович не противоречил ничему и даже нашел всђ это забавным, хотя изо
всех сил продолжал от всего отрекаться. В городе понравилось, что он взял
подкидыша. Впоследствии Федор Павлович сочинил подкидышу и фамилию: назвал
он его Смердяковым, по прозвищу матери его, Лизаветы Смердящей. Вот этот-то
Смердяков и вышел вторым слугой Федора Павловича и проживал, к началу нашей
истории, во флигеле вместе со стариком Григорием и старухой Марфой.
Употреблялся же в поварах. Очень бы надо примолвить кое-что и о нем
специально, но мне совестно столь долго отвлекать внимание моего читателя
на столь обыкновенных лакеев, а потому и перехожу к моему рассказу, уповая,
что о Смердякове как-нибудь сойдет само собою в дальнейшем течении повести.
III. ИСПОВЕДЬ ГОРЯЧЕГО СЕРДЦА. В СТИХАХ.
Алеша, выслушав приказание отца, которое тот выкрикнул ему из коляски,
уезжая из монастыря, оставался некоторое время на месте в большом
недоумении. Не то, чтоб он стоял как столб, с ним этого не случалось.
Напротив, он, при всем беспокойстве, успел тотчас же сходить на кухню
игумена и разузнать, что наделал вверху его папаша. Затем однако пустился в
путь, уповая, что по дороге к городу успеет как-нибудь разрешить томившую
его задачу. Скажу заранее: криков отца и приказания переселиться домой, "с
подушками и тюфяком" он не боялся ни мало. Он слишком хорошо понял, что
приказание переезжать, вслух и с таким показным криком, дано было "в
увлечении", так-сказать даже для красоты, -- в роде, как раскутившийся
недавно в их же городке мещанин, на своих собственных именинах, и при
гостях, рассердясь на то, что ему не дают больше водки, вдруг нача