, что недостоин невесты своей Катеньки, а брат Иван так вот тот
достоин. А сама Катерина Ивановна уж конечно такого обворожителя, как Иван
Федорович под конец не отвергнет; ведь она уж и теперь между двумя ими
колеблется. И чем только этот Иван прельстил вас всех, что вы все пред ним
благоговеете? А он над вами же смеется: в малине, дескать, сижу, и на ваш
счет лакомствую.
-- Почему ты всђ это знаешь? Почему так утвердительно говоришь? -- резко и
нахмурившись спросил вдруг Алеша.
-- А почему ты теперь спрашиваешь и моего ответа вперед боишься? значит,
сам соглашаешься, что я правду сказал.
-- Ты Ивана не любишь. Иван не польстится на деньги.
-- Быдто? А красота Катерины Ивановны? Не одни же тут деньги, хотя и
шестьдесят тысяч вещь прельстительная.
-- Иван выше смотрит. Иван и на тысячи не польстится. Иван не денег, не
спокойствия ищет. Он мучения может быть ищет.
-- Это еще чт[OACUTE] за сон? Ах вы... дворяне!
-- Эх, Миша, душа его бурная. Ум его в плену. В нем мысль великая и
неразрешенная. Он из тех, которым не надобно миллионов, а надобно мысль
разрешить.
-- Литературное воровство, Алешка. Ты старца своего перефразировал. Эк ведь
Иван вам загадку задал! -- с явною злобой крикнул Ракитин. Он даже в лице
изменился и губы его перекосились. -- Да и загадка-то глупая, отгадывать
нечего. Пошевели мозгами -- поймешь. Статья его смешна и нелепа. А слышал
давеча его глупую теорию: "нет бессмертия души, так нет и добродетели,
значит, всђ позволено". (А братец-то Митенька кстати помнишь, как крикнул:
"Запомню!"). Соблазнительная теория подлецам... Я ругаюсь, это глупо... не
подлецам, а школьным фанфаронам с "неразрешимою глубиной мыслей".
Хвастунишка, а суть-то вся: "С одной стороны нельзя не признаться, а с
другой -- нельзя не сознаться!" Вся его теория -- подлость! Человечество
само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в
бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, братству найдет...
Ракитин разгорячился, почти не мог сдержать себя. Но вдруг, как бы вспомнив
что-то, остановился.
-- Ну, довольно, -- еще кривее улыбнулся он, чем прежде. -- Чего ты
смеешься? Думаешь, что я пошляк?
-- Нет. я и не думал думать, что ты пошляк. Ты умен, но... оставь, это я
сдуру усмехнулся. Я понимаю, что ты можешь разгорячиться, Миша. По твоему
увлечению я догадался, что ты сам неравнодушен к Катерине Ивановне, я,
брат, это давно подозревал, а потому и не любишь брата Ивана. Ты к нему
ревнуешь?
-- И к ее денежкам тоже ревную? Прибавляй, что ли?
-- Нет, я ничего о деньгах не прибавлю, я не стану тебя обижать.
-- Верю, потому что ты сказал, но чорт вас возьми опять-таки с твоим братом
Иваном! Не поймете вы никто, что его и без Катерины Ивановны можно весьма
не любить. И за что я его стану любить, чорт возьми! Ведь удостоивает же он
меня сам ругать. Почему же я его не имею права ругать?
-- Я никогда не слыхал, чтобы он хоть что-нибудь сказал о тебе, хорошего
или дурного; он совсем о тебе не говорит.
-- А я так слышал, что третьего дня у Катерины Ивановны он отделывал меня
на чем свет стоит, -- вот до чего интересовался вашим покорным слугой. И
кто, брат, кого после этого ревнует -- не знаю! Изволил выразить мысль, что
если я де не соглашусь на карьеру архимандрита в весьма недалеком будущем,
и не решусь постричься, то непременно уеду в Петербург и примкну к толстому
журналу, непременно к отделению критики, буду писать лет десяток и в конце
концов перевед
достоин. А сама Катерина Ивановна уж конечно такого обворожителя, как Иван
Федорович под конец не отвергнет; ведь она уж и теперь между двумя ими
колеблется. И чем только этот Иван прельстил вас всех, что вы все пред ним
благоговеете? А он над вами же смеется: в малине, дескать, сижу, и на ваш
счет лакомствую.
-- Почему ты всђ это знаешь? Почему так утвердительно говоришь? -- резко и
нахмурившись спросил вдруг Алеша.
-- А почему ты теперь спрашиваешь и моего ответа вперед боишься? значит,
сам соглашаешься, что я правду сказал.
-- Ты Ивана не любишь. Иван не польстится на деньги.
-- Быдто? А красота Катерины Ивановны? Не одни же тут деньги, хотя и
шестьдесят тысяч вещь прельстительная.
-- Иван выше смотрит. Иван и на тысячи не польстится. Иван не денег, не
спокойствия ищет. Он мучения может быть ищет.
-- Это еще чт[OACUTE] за сон? Ах вы... дворяне!
-- Эх, Миша, душа его бурная. Ум его в плену. В нем мысль великая и
неразрешенная. Он из тех, которым не надобно миллионов, а надобно мысль
разрешить.
-- Литературное воровство, Алешка. Ты старца своего перефразировал. Эк ведь
Иван вам загадку задал! -- с явною злобой крикнул Ракитин. Он даже в лице
изменился и губы его перекосились. -- Да и загадка-то глупая, отгадывать
нечего. Пошевели мозгами -- поймешь. Статья его смешна и нелепа. А слышал
давеча его глупую теорию: "нет бессмертия души, так нет и добродетели,
значит, всђ позволено". (А братец-то Митенька кстати помнишь, как крикнул:
"Запомню!"). Соблазнительная теория подлецам... Я ругаюсь, это глупо... не
подлецам, а школьным фанфаронам с "неразрешимою глубиной мыслей".
Хвастунишка, а суть-то вся: "С одной стороны нельзя не признаться, а с
другой -- нельзя не сознаться!" Вся его теория -- подлость! Человечество
само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в
бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, братству найдет...
Ракитин разгорячился, почти не мог сдержать себя. Но вдруг, как бы вспомнив
что-то, остановился.
-- Ну, довольно, -- еще кривее улыбнулся он, чем прежде. -- Чего ты
смеешься? Думаешь, что я пошляк?
-- Нет. я и не думал думать, что ты пошляк. Ты умен, но... оставь, это я
сдуру усмехнулся. Я понимаю, что ты можешь разгорячиться, Миша. По твоему
увлечению я догадался, что ты сам неравнодушен к Катерине Ивановне, я,
брат, это давно подозревал, а потому и не любишь брата Ивана. Ты к нему
ревнуешь?
-- И к ее денежкам тоже ревную? Прибавляй, что ли?
-- Нет, я ничего о деньгах не прибавлю, я не стану тебя обижать.
-- Верю, потому что ты сказал, но чорт вас возьми опять-таки с твоим братом
Иваном! Не поймете вы никто, что его и без Катерины Ивановны можно весьма
не любить. И за что я его стану любить, чорт возьми! Ведь удостоивает же он
меня сам ругать. Почему же я его не имею права ругать?
-- Я никогда не слыхал, чтобы он хоть что-нибудь сказал о тебе, хорошего
или дурного; он совсем о тебе не говорит.
-- А я так слышал, что третьего дня у Катерины Ивановны он отделывал меня
на чем свет стоит, -- вот до чего интересовался вашим покорным слугой. И
кто, брат, кого после этого ревнует -- не знаю! Изволил выразить мысль, что
если я де не соглашусь на карьеру архимандрита в весьма недалеком будущем,
и не решусь постричься, то непременно уеду в Петербург и примкну к толстому
журналу, непременно к отделению критики, буду писать лет десяток и в конце
концов перевед