ть.
-- В вашей семейке она будет, эта уголовщина. Случится она между твоими
братцами и твоим богатеньким батюшкой. Вот отец Зосима и стукнулся лбом на
всякий будущий случай. Потом, что случится: "ах, ведь это старец святой
предрек, напророчествовал", -- хотя какое бы в том пророчество, что он лбом
стукнулся? Нет, это, дескать, эмблема была, аллегория, и чорт знает что!
Расславят, запомнят: преступление, дескать, предугадал, преступника
отметил. У юродивых и всђ так: на кабак крестится, а в храм камнями мечет.
Так и твой старец: праведника палкой вон, а убийце в ноги поклон.
-- Какое преступление? Какому убийце! Что ты? -- Алеша стал как вкопаный,
остановился и Ракитин.
-- Какому? Быдто не знаешь? Бьюсь об заклад, что ты сам уж об этом думал.
Кстати, это любопытно: слушай, Алеша, ты всегда правду говоришь, хотя
всегда между двух стульев садишься: думал ты об этом или не думал, отвечай?
-- Думал, -- тихо ответил Алеша. Даже Ракитин смутился.
-- Что ты? Да неужто и ты уж думал? -- вскричал он.
-- Я... я не то чтобы думал, -- пробормотал Алеша, -- а вот как ты сейчас
стал про это так странно говорить, то мне и показалось, что я про это сам
думал.
-- Видишь (и как ты это ясно выразил), видишь? Сегодня, глядя на папашу и
на братца Митеньку, о преступлении подумал? Стало быть, не ошибаюсь же я?
-- Да подожди, подожди, -- тревожно прервал Алеша, -- из чего ты-то всђ это
видишь?.. Почему это тебя так занимает, вот первое дело.
-- Два вопроса раздельные, но естественные. Отвечу на каждый порознь.
Почему вижу? Ничего я бы тут не видел, если бы Дмитрия Федоровича, брата
твоего, вдруг сегодня не понял всего, как есть, разом и вдруг, всего как он
есть. По какой-то одной черте так и захватил его разом всего. У этих
честнейших, но любострастных людей есть черта, которую не переходи. Не то
-- не то он и папеньку ножем пырнет. А папенька пьяный и невоздержный
беспутник, никогда и ни в чем меры не понимал -- не удержатся оба и бух оба
в канаву...
-- Нет, Миша, нет, если только это, так ты меня ободрил. До того не дойдет.
-- А ты чего весь трясешься? Знаешь ты штуку? Пусть он и честный человек,
Митенька-то (он глуп, но честен); но он -- сладострастник. Вот его
определение и вся внутренняя суть. Это отец ему передал свое подлое
сладострастие. Ведь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как это ты
девственник? Ведь и ты Карамазов! Ведь в вашем семействе сладострастие до
воспаления доведено. Ну вот эти три сладострастника друг за другом теперь и
следят... с ножами за сапогом. Состукнулись трое лбами, а ты пожалуй
четвертый.
-- Ты про эту женщину ошибаешься. Дмитрий ее... презирает, -- как-то
вздрагивая проговорил Алеша.
-- Грушеньку-то? Нет, брат, не презирает. Уж когда невесту свою в явь на
нее променял, то не презирает. Тут... тут, брат, нечто, чего ты теперь не
поймешь. Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или
даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять),
то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и
отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток -- зарежет,
будучи верен -- изменит. Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах
воспевал; другие не воспевают, а смотреть на ножки не могут без судорог. Но
ведь не одни ножки... Тут, брат, презрение не помогает, хотя бы он и
презирал Грушеньку. И презирает, да оторваться не может.
-- Я это понимаю, -- вдруг брякнул Алеша.
-- Быдто? И впрямь, стало быть
-- В вашей семейке она будет, эта уголовщина. Случится она между твоими
братцами и твоим богатеньким батюшкой. Вот отец Зосима и стукнулся лбом на
всякий будущий случай. Потом, что случится: "ах, ведь это старец святой
предрек, напророчествовал", -- хотя какое бы в том пророчество, что он лбом
стукнулся? Нет, это, дескать, эмблема была, аллегория, и чорт знает что!
Расславят, запомнят: преступление, дескать, предугадал, преступника
отметил. У юродивых и всђ так: на кабак крестится, а в храм камнями мечет.
Так и твой старец: праведника палкой вон, а убийце в ноги поклон.
-- Какое преступление? Какому убийце! Что ты? -- Алеша стал как вкопаный,
остановился и Ракитин.
-- Какому? Быдто не знаешь? Бьюсь об заклад, что ты сам уж об этом думал.
Кстати, это любопытно: слушай, Алеша, ты всегда правду говоришь, хотя
всегда между двух стульев садишься: думал ты об этом или не думал, отвечай?
-- Думал, -- тихо ответил Алеша. Даже Ракитин смутился.
-- Что ты? Да неужто и ты уж думал? -- вскричал он.
-- Я... я не то чтобы думал, -- пробормотал Алеша, -- а вот как ты сейчас
стал про это так странно говорить, то мне и показалось, что я про это сам
думал.
-- Видишь (и как ты это ясно выразил), видишь? Сегодня, глядя на папашу и
на братца Митеньку, о преступлении подумал? Стало быть, не ошибаюсь же я?
-- Да подожди, подожди, -- тревожно прервал Алеша, -- из чего ты-то всђ это
видишь?.. Почему это тебя так занимает, вот первое дело.
-- Два вопроса раздельные, но естественные. Отвечу на каждый порознь.
Почему вижу? Ничего я бы тут не видел, если бы Дмитрия Федоровича, брата
твоего, вдруг сегодня не понял всего, как есть, разом и вдруг, всего как он
есть. По какой-то одной черте так и захватил его разом всего. У этих
честнейших, но любострастных людей есть черта, которую не переходи. Не то
-- не то он и папеньку ножем пырнет. А папенька пьяный и невоздержный
беспутник, никогда и ни в чем меры не понимал -- не удержатся оба и бух оба
в канаву...
-- Нет, Миша, нет, если только это, так ты меня ободрил. До того не дойдет.
-- А ты чего весь трясешься? Знаешь ты штуку? Пусть он и честный человек,
Митенька-то (он глуп, но честен); но он -- сладострастник. Вот его
определение и вся внутренняя суть. Это отец ему передал свое подлое
сладострастие. Ведь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как это ты
девственник? Ведь и ты Карамазов! Ведь в вашем семействе сладострастие до
воспаления доведено. Ну вот эти три сладострастника друг за другом теперь и
следят... с ножами за сапогом. Состукнулись трое лбами, а ты пожалуй
четвертый.
-- Ты про эту женщину ошибаешься. Дмитрий ее... презирает, -- как-то
вздрагивая проговорил Алеша.
-- Грушеньку-то? Нет, брат, не презирает. Уж когда невесту свою в явь на
нее променял, то не презирает. Тут... тут, брат, нечто, чего ты теперь не
поймешь. Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или
даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять),
то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и
отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток -- зарежет,
будучи верен -- изменит. Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах
воспевал; другие не воспевают, а смотреть на ножки не могут без судорог. Но
ведь не одни ножки... Тут, брат, презрение не помогает, хотя бы он и
презирал Грушеньку. И презирает, да оторваться не может.
-- Я это понимаю, -- вдруг брякнул Алеша.
-- Быдто? И впрямь, стало быть