не
состоялся. Зато Иван Федорович и Калганов благословились на этот раз
вполне, то-есть с самым простодушным и простонародным чмоком в руку.
-- Мы должны сильно извиниться, ваше высокопреподобие,-- начал Петр
Александрович, с любезностью осклабляясь, но всђ же важным и почтительным
тоном, -- извиниться, что являемся одни без приглашенного вами сопутника
нашего, Федора Павловича; он принужден был от вашей трапезы уклониться и не
без причины. В келье у преподобного отца Зосимы, увлекшись своею несчастною
родственною распрей с сыном, он произнес несколько слов совершенно не
кстати... словом сказать, совершенно неприличных... о чем, как кажется (он
взглянул на иеромонахов), вашему высокопреподобию уже и известно. А потому,
сам сознавая себя виновным и искренно раскаиваясь, почувствовал стыд и, не
могши преодолеть его, просил нас, меня и сына своего, Ивана Федоровича,
заявить пред вами всђ свое искреннее сожаление, сокрушение и покаяние...
Одним словом, он надеется и хочет вознаградить всђ потом, а теперь,
испрашивая вашего благословения, просит вас забыть о случившемся...
Миусов умолк. Произнеся последние слова своей тирады, он остался собою
совершенно доволен, до того, что и следов недавнего раздражения не осталось
в душе его. Он вполне и искренно любил опять человечество. Игумен, с
важностью выслушав его, слегка наклонил голову и произнес в ответ:
-- Чувствительно сожалею об отлучившемся. Может быть за трапезой нашею он
полюбил бы нас, равно как и мы его. Милости просим, господа, откушать.
Он стал пред образом и начал вслух молитву. Все почтительно преклонили
головы, а помещик Максимов даже особенно выставился вперед, сложив пред
собой ладошками руки от особого благоговения.
И вот тут-то Федор Павлович и выкинул свое последнее колено. Надо заметить,
что он действительно хотел было уехать и действительно почувствовал
невозможность, после своего позорного поведения в келье старца, идти как ни
в чем не бывало к игумену на обед. Не то чтоб он стыдился себя так уж очень
и обвинял; может быть даже совсем напротив; но всђ же он чувствовал, что
обедать-то уж неприлично. Но только было подали к крыльцу гостиницы его
дребезжащую коляску, как он, уже влезая в нее, вдруг приостановился. Ему
вспомнились его же собственные слова у старца: "Мне всђ так и кажется,
когда я вхожу куда-нибудь, что я подлее всех и что меня все за шута
принимают, -- так вот давай же я и в самом деле сыграю шута, потому что вы
все до единого глупее и подлее меня". Ему захотелось всем отомстить за
собственные пакости. Вспомнил он вдруг теперь кстати, как когда-то, еще
прежде, спросили его раз: "За чт[OACUTE] вы такого-то так ненавидите?" И он
ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: "А вот за
чт[OACUTE]: он, правда, мне ничего не сделал, но зато я сделал ему одну
бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за то и
возненавидел его". Припомнив это теперь, он тихо и злобно усмехнулся в
минутном раздумьи. Глаза его сверкнули, и даже губы затряслись. "А коль
начал, так и кончить", решил он вдруг. Сокровеннейшее ощущение его в этот
миг можно было бы выразить такими словами: "Ведь уж теперь себя не
реабилитируешь, так давай-ка я им еще наплюю до бесстыдства: не стыжусь,
дескать, вас, да и только!" Кучеру он велел подождать, а сам скорыми шагами
воротился в монастырь и прямо к игумену. Он еще не знал хорошо, что
сделает, но знал, что уже не владеет собою и -- чуть толчек -- мигом дойдет
теперь до п
состоялся. Зато Иван Федорович и Калганов благословились на этот раз
вполне, то-есть с самым простодушным и простонародным чмоком в руку.
-- Мы должны сильно извиниться, ваше высокопреподобие,-- начал Петр
Александрович, с любезностью осклабляясь, но всђ же важным и почтительным
тоном, -- извиниться, что являемся одни без приглашенного вами сопутника
нашего, Федора Павловича; он принужден был от вашей трапезы уклониться и не
без причины. В келье у преподобного отца Зосимы, увлекшись своею несчастною
родственною распрей с сыном, он произнес несколько слов совершенно не
кстати... словом сказать, совершенно неприличных... о чем, как кажется (он
взглянул на иеромонахов), вашему высокопреподобию уже и известно. А потому,
сам сознавая себя виновным и искренно раскаиваясь, почувствовал стыд и, не
могши преодолеть его, просил нас, меня и сына своего, Ивана Федоровича,
заявить пред вами всђ свое искреннее сожаление, сокрушение и покаяние...
Одним словом, он надеется и хочет вознаградить всђ потом, а теперь,
испрашивая вашего благословения, просит вас забыть о случившемся...
Миусов умолк. Произнеся последние слова своей тирады, он остался собою
совершенно доволен, до того, что и следов недавнего раздражения не осталось
в душе его. Он вполне и искренно любил опять человечество. Игумен, с
важностью выслушав его, слегка наклонил голову и произнес в ответ:
-- Чувствительно сожалею об отлучившемся. Может быть за трапезой нашею он
полюбил бы нас, равно как и мы его. Милости просим, господа, откушать.
Он стал пред образом и начал вслух молитву. Все почтительно преклонили
головы, а помещик Максимов даже особенно выставился вперед, сложив пред
собой ладошками руки от особого благоговения.
И вот тут-то Федор Павлович и выкинул свое последнее колено. Надо заметить,
что он действительно хотел было уехать и действительно почувствовал
невозможность, после своего позорного поведения в келье старца, идти как ни
в чем не бывало к игумену на обед. Не то чтоб он стыдился себя так уж очень
и обвинял; может быть даже совсем напротив; но всђ же он чувствовал, что
обедать-то уж неприлично. Но только было подали к крыльцу гостиницы его
дребезжащую коляску, как он, уже влезая в нее, вдруг приостановился. Ему
вспомнились его же собственные слова у старца: "Мне всђ так и кажется,
когда я вхожу куда-нибудь, что я подлее всех и что меня все за шута
принимают, -- так вот давай же я и в самом деле сыграю шута, потому что вы
все до единого глупее и подлее меня". Ему захотелось всем отомстить за
собственные пакости. Вспомнил он вдруг теперь кстати, как когда-то, еще
прежде, спросили его раз: "За чт[OACUTE] вы такого-то так ненавидите?" И он
ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: "А вот за
чт[OACUTE]: он, правда, мне ничего не сделал, но зато я сделал ему одну
бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за то и
возненавидел его". Припомнив это теперь, он тихо и злобно усмехнулся в
минутном раздумьи. Глаза его сверкнули, и даже губы затряслись. "А коль
начал, так и кончить", решил он вдруг. Сокровеннейшее ощущение его в этот
миг можно было бы выразить такими словами: "Ведь уж теперь себя не
реабилитируешь, так давай-ка я им еще наплюю до бесстыдства: не стыжусь,
дескать, вас, да и только!" Кучеру он велел подождать, а сам скорыми шагами
воротился в монастырь и прямо к игумену. Он еще не знал хорошо, что
сделает, но знал, что уже не владеет собою и -- чуть толчек -- мигом дойдет
теперь до п