иться мне -- и уходи из монастыря. Совсем иди.
Алеша вздрогнул.
-- Чего ты? Не здесь твое место пока. Благословляю тебя на великое
послушание в миру. Много тебе еще странствовать. И ожениться должен будешь,
должен. Всђ должен будешь перенести, пока вновь прибудеши. А дела много
будет. Но в тебе не сомневаюсь, потому и посылаю тебя. С тобой Христос.
Сохрани его и он сохранит тебя. Горе узришь великое и в горе сем счастлив
будешь. Вот тебе завет: в горе счастья ищи. Работай, неустанно работай.
Запомни слово мое отныне, ибо хотя и буду еще беседовать с тобой, но не
только дни, а и часы мои сочтены.
В лице Алеши опять изобразилось сильное движение. Углы губ его тряслись.
-- Чего же ты снова? -- тихо улыбнулся старец. -- Пусть мирские слезами
провожают своих покойников, а мы здесь отходящему отцу радуемся. Радуемся и
молим о нем. Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев
будь. Да не около одного, а около обоих.
Старец поднял руку благословить. Возражать было невозможно, хотя Алеше
чрезвычайно хотелось остаться. Хотелось ему еще спросить, и даже с языка
срывался вопрос: что предозначал этот земной поклон брату Дмитрию? но он не
посмел спросить. Он знал, что старец и сам бы, без вопроса, ему разъяснил,
если бы можно было. Но значит не было на то его воли. А поклон этот страшно
поразил Алешу; он веровал слепо, что в нем был таинственный смысл.
Таинственный, а может быть и ужасный. Когда он вышел за ограду скита, чтобы
поспеть в монастырь к началу обеда у игумена (конечно, чтобы только
прислужить за столом), у него вдруг больно сжалось сердце, и он остановился
на месте: пред ним как бы снова прозвучали слова старца, предрекавшего
столь близкую кончину свою. Что предрекал, да еще с такою точностию,
старец, то должно было случиться несомненно, Алеша веровал тому свято. Но
как же он останется без него, как же будет он не видеть его, не слышать
его? И куда он пойдет? Велит не плакать и идти из монастыря, господи! Давно
уже Алеша не испытывал такой тоски. Он пошел поскорее лесом, отделявшим
скит от монастыря, и, не в силах даже выносить свои мысли, до того они
давили его, стал смотреть на вековые сосны по обеим сторонам лесной
дорожки. Переход был не длинен, шагов в пятьсот не более; в этот час никто
бы не мог и повстречаться, но вдруг на первом изгибе дорожки он заметил
Ракитина. Тот поджидал кого-то.
-- Не меня ли ждешь? -- спросил поравнявшись с ним Алеша.
-- Именно тебя, -- усмехнулся Ракитин. -- Поспешаешь к отцу игумену. Знаю;
у того стол. С самого того времени, как архиерея с генералом Пахатовым
принимал, помнишь, такого стола еще не было. Я там не буду, а ты ступай,
соусы подавай. Скажи ты мне, Алексей, одно: чт[OACUTE] сей сон значит? я
вот что хотел спросить.
-- Какой сон?
-- А вот земной-то поклон твоему братцу Дмитрию Федоровичу. Да еще как
лбом-то стукнулся!
-- Это ты про отца Зосиму?
-- Да, про отца Зосиму.
-- Лбом?
-- А, непочтительно выразился! Ну, пусть непочтительно. Итак, чт[OACUTE] же
сей сон означает?
-- Не знаю, Миша, что значит.
-- Так я и знал, что он тебе это не объяснит. Мудреного тут конечно нет
ничего, одни бы кажись всегдашние благоглупости. Но фокус был проделан
нарочно. Вот теперь и заговорят все святоши в городе и по губернии
разнесут: "Чт[OACUTE] дескать сей сон означает?" По моему, старик
действительно прозорлив: уголовщину пронюхал. Смердит у вас.
-- Какую уголовщину?
Ракитину видимо хотелось что-то высказа
Алеша вздрогнул.
-- Чего ты? Не здесь твое место пока. Благословляю тебя на великое
послушание в миру. Много тебе еще странствовать. И ожениться должен будешь,
должен. Всђ должен будешь перенести, пока вновь прибудеши. А дела много
будет. Но в тебе не сомневаюсь, потому и посылаю тебя. С тобой Христос.
Сохрани его и он сохранит тебя. Горе узришь великое и в горе сем счастлив
будешь. Вот тебе завет: в горе счастья ищи. Работай, неустанно работай.
Запомни слово мое отныне, ибо хотя и буду еще беседовать с тобой, но не
только дни, а и часы мои сочтены.
В лице Алеши опять изобразилось сильное движение. Углы губ его тряслись.
-- Чего же ты снова? -- тихо улыбнулся старец. -- Пусть мирские слезами
провожают своих покойников, а мы здесь отходящему отцу радуемся. Радуемся и
молим о нем. Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев
будь. Да не около одного, а около обоих.
Старец поднял руку благословить. Возражать было невозможно, хотя Алеше
чрезвычайно хотелось остаться. Хотелось ему еще спросить, и даже с языка
срывался вопрос: что предозначал этот земной поклон брату Дмитрию? но он не
посмел спросить. Он знал, что старец и сам бы, без вопроса, ему разъяснил,
если бы можно было. Но значит не было на то его воли. А поклон этот страшно
поразил Алешу; он веровал слепо, что в нем был таинственный смысл.
Таинственный, а может быть и ужасный. Когда он вышел за ограду скита, чтобы
поспеть в монастырь к началу обеда у игумена (конечно, чтобы только
прислужить за столом), у него вдруг больно сжалось сердце, и он остановился
на месте: пред ним как бы снова прозвучали слова старца, предрекавшего
столь близкую кончину свою. Что предрекал, да еще с такою точностию,
старец, то должно было случиться несомненно, Алеша веровал тому свято. Но
как же он останется без него, как же будет он не видеть его, не слышать
его? И куда он пойдет? Велит не плакать и идти из монастыря, господи! Давно
уже Алеша не испытывал такой тоски. Он пошел поскорее лесом, отделявшим
скит от монастыря, и, не в силах даже выносить свои мысли, до того они
давили его, стал смотреть на вековые сосны по обеим сторонам лесной
дорожки. Переход был не длинен, шагов в пятьсот не более; в этот час никто
бы не мог и повстречаться, но вдруг на первом изгибе дорожки он заметил
Ракитина. Тот поджидал кого-то.
-- Не меня ли ждешь? -- спросил поравнявшись с ним Алеша.
-- Именно тебя, -- усмехнулся Ракитин. -- Поспешаешь к отцу игумену. Знаю;
у того стол. С самого того времени, как архиерея с генералом Пахатовым
принимал, помнишь, такого стола еще не было. Я там не буду, а ты ступай,
соусы подавай. Скажи ты мне, Алексей, одно: чт[OACUTE] сей сон значит? я
вот что хотел спросить.
-- Какой сон?
-- А вот земной-то поклон твоему братцу Дмитрию Федоровичу. Да еще как
лбом-то стукнулся!
-- Это ты про отца Зосиму?
-- Да, про отца Зосиму.
-- Лбом?
-- А, непочтительно выразился! Ну, пусть непочтительно. Итак, чт[OACUTE] же
сей сон означает?
-- Не знаю, Миша, что значит.
-- Так я и знал, что он тебе это не объяснит. Мудреного тут конечно нет
ничего, одни бы кажись всегдашние благоглупости. Но фокус был проделан
нарочно. Вот теперь и заговорят все святоши в городе и по губернии
разнесут: "Чт[OACUTE] дескать сей сон означает?" По моему, старик
действительно прозорлив: уголовщину пронюхал. Смердит у вас.
-- Какую уголовщину?
Ракитину видимо хотелось что-то высказа