е к игумену, то в Петре
Александровиче, как в искренно порядочном и деликатном человеке, быстро
произошел один деликатный в своем роде процесс, ему стало стыдно сердиться.
Он почувствовал про себя, что дрянного Федора Павловича, в сущности, должен
бы был он до того не уважать, что не следовало бы ему терять свое
хладнокровие в келье старца и так самому потеряться, как оно вышло. "По
крайней мере монахи-то уж тут не виноваты ни в чем", -- решил он вдруг на
крыльце игумена, -- "а если и тут порядочный народ (этот отец Николай
игумен тоже кажется из дворян), то почему же не быть с ними милым, любезным
и вежливым?.." "Спорить не буду, буду даже поддакивать, завлеку любезностью
и... и... наконец, докажу им, что я не компания этому Эзопу, этому шуту,
этому пьеро и попался в просак точно так же, как и они все..."
Спорные же порубки в лесу и эту ловлю рыбы (где всђ это -- он и сам не
знал) он решил им уступить окончательно, раз навсегда, сегодня же, тем
более, что всђ это очень немногого стоило, и все свои иски против монастыря
прекратить.
Все эти благие намерения еще более укрепились, когда они вступили в
столовую отца игумена. Столовой у того впрочем не было, потому что было у
него всего по-настоящему две комнаты во всем помещении, правда гораздо
обширнейшие и удобнейшие, чем у старца. Но убранство комнат также не
отличалось особым комфортом: мебель была кожаная, красного дерева, старой
моды двадцатых годов; даже полы были некрашеные; зато всђ блистало
чистотой, на окнах было много дорогих цветов; но главную роскошь в эту
минуту естественно составлял роскошно сервированный стол, хотя впрочем и
тут говоря относительно: скатерть была чистая, посуда блестящая;
превосходно выпеченный хлеб трех сортов, две бутылки вина, две бутылки
великолепного монастырского меду, и большой стеклянный кувшин с
монастырским квасом, славившимся в околодке. Водки не было вовсе. Ракитин
повествовал потом, что обед был приготовлен на этот раз из пяти блюд: была
уха со стерлядью и с пирожками с рыбой; затем разварная рыба, как-то
отменно и особенно приготовленная; затем котлеты из красной рыбы, мороженое
и компот и наконец киселек в роде бланманже. Всђ это пронюхал Ракитин, не
утерпев и нарочно заглянув на игуменскую кухню, с которою тоже имел свои
связи. Он везде имел связи и везде добывал языка. Сердце он имел весьма
беспокойное и завистливое. Значительные свои способности он совершенно в
себе сознавал, но нервно преувеличивал их в своем самомнении. Он знал
наверно, что будет в своем роде деятелем, но Алешу, который был к нему
очень привязан, мучило то, что его друг Ракитин бесчестен и решительно не
сознает того сам, напротив, зная про себя, что он не украдет денег со
стола, окончательно считал себя человеком высшей честности. Тут уже не
только Алеша, но и никто бы не мог ничего сделать.
Ракитин, как лицо мелкое, приглашен быть к обеду не мог, зато были
приглашены отец Иосиф и отец Паисий и с ними еще один иеромонах. Они уже
ожидали в столовой игумена, когда вступили Петр Александрович, Калганов и
Иван Федорович. Дожидался еще в сторонке и помещик Максимов. Отец игумен,
чтобы встретить гостей, выступил вперед на середину комнаты. Это был
высокий, худощавый, но всђ еще сильный старик, черноволосый, с сильною
проседью, с длинным постным и важным лицом. Он раскланялся с гостями молча,
но те на этот раз подошли под благословение. Миусов рискнул было даже
поцеловать ручку, но игумен во-время как-то отдернул, и поцелуй
Александровиче, как в искренно порядочном и деликатном человеке, быстро
произошел один деликатный в своем роде процесс, ему стало стыдно сердиться.
Он почувствовал про себя, что дрянного Федора Павловича, в сущности, должен
бы был он до того не уважать, что не следовало бы ему терять свое
хладнокровие в келье старца и так самому потеряться, как оно вышло. "По
крайней мере монахи-то уж тут не виноваты ни в чем", -- решил он вдруг на
крыльце игумена, -- "а если и тут порядочный народ (этот отец Николай
игумен тоже кажется из дворян), то почему же не быть с ними милым, любезным
и вежливым?.." "Спорить не буду, буду даже поддакивать, завлеку любезностью
и... и... наконец, докажу им, что я не компания этому Эзопу, этому шуту,
этому пьеро и попался в просак точно так же, как и они все..."
Спорные же порубки в лесу и эту ловлю рыбы (где всђ это -- он и сам не
знал) он решил им уступить окончательно, раз навсегда, сегодня же, тем
более, что всђ это очень немногого стоило, и все свои иски против монастыря
прекратить.
Все эти благие намерения еще более укрепились, когда они вступили в
столовую отца игумена. Столовой у того впрочем не было, потому что было у
него всего по-настоящему две комнаты во всем помещении, правда гораздо
обширнейшие и удобнейшие, чем у старца. Но убранство комнат также не
отличалось особым комфортом: мебель была кожаная, красного дерева, старой
моды двадцатых годов; даже полы были некрашеные; зато всђ блистало
чистотой, на окнах было много дорогих цветов; но главную роскошь в эту
минуту естественно составлял роскошно сервированный стол, хотя впрочем и
тут говоря относительно: скатерть была чистая, посуда блестящая;
превосходно выпеченный хлеб трех сортов, две бутылки вина, две бутылки
великолепного монастырского меду, и большой стеклянный кувшин с
монастырским квасом, славившимся в околодке. Водки не было вовсе. Ракитин
повествовал потом, что обед был приготовлен на этот раз из пяти блюд: была
уха со стерлядью и с пирожками с рыбой; затем разварная рыба, как-то
отменно и особенно приготовленная; затем котлеты из красной рыбы, мороженое
и компот и наконец киселек в роде бланманже. Всђ это пронюхал Ракитин, не
утерпев и нарочно заглянув на игуменскую кухню, с которою тоже имел свои
связи. Он везде имел связи и везде добывал языка. Сердце он имел весьма
беспокойное и завистливое. Значительные свои способности он совершенно в
себе сознавал, но нервно преувеличивал их в своем самомнении. Он знал
наверно, что будет в своем роде деятелем, но Алешу, который был к нему
очень привязан, мучило то, что его друг Ракитин бесчестен и решительно не
сознает того сам, напротив, зная про себя, что он не украдет денег со
стола, окончательно считал себя человеком высшей честности. Тут уже не
только Алеша, но и никто бы не мог ничего сделать.
Ракитин, как лицо мелкое, приглашен быть к обеду не мог, зато были
приглашены отец Иосиф и отец Паисий и с ними еще один иеромонах. Они уже
ожидали в столовой игумена, когда вступили Петр Александрович, Калганов и
Иван Федорович. Дожидался еще в сторонке и помещик Максимов. Отец игумен,
чтобы встретить гостей, выступил вперед на середину комнаты. Это был
высокий, худощавый, но всђ еще сильный старик, черноволосый, с сильною
проседью, с длинным постным и важным лицом. Он раскланялся с гостями молча,
но те на этот раз подошли под благословение. Миусов рискнул было даже
поцеловать ручку, но игумен во-время как-то отдернул, и поцелуй