- если бить станут дорогой, аль там, то я не дамся, я
убью, и меня расстреляют. И это двадцать ведь лет! Здесь уж ты начинают
говорить. Сторожа мне ты говорят. Я лежал и сегодня всю ночь судил себя: не
готов! Не в силах принять! Хотел "гимн" запеть, а сторожевского тыканья не
могу осилить! За Грушу бы всђ перенес, всђ... кроме впрочем побой... Но ее
туда не пустят.
Алеша тихо улыбнулся.
-- Слушай, брат, раз на всегда, -- сказал он, -- вот тебе мои мысли на этот
счет. И ведь ты знаешь, что я не солгу тебе. Слушай же: ты не готов и не
для тебя такой крест. Мало того: и не нужен тебе, не готовому, такой
великомученический крест. Если бы ты убил отца, я бы сожалел, что ты
отвергаешь свой крест. Но ты невинен и такого креста слишком для тебя
много. Ты хотел мукой возродить в себе другого человека; по-моему помни
только всегда, во всю жизнь и куда бы ты ни убежал, об этом другом человеке
-- и вот с тебя и довольно. То, что ты не принял большой крестной муки,
послужит только к тому, что ты ощутишь в себе еще больший долг и этим
беспрерывным ощущением впредь, во всю жизнь, поможешь своему возрождению
может быть более, чем еслиб пошел туда. Потому что там ты не перенесешь и
возропщешь и может быть впрямь, наконец, скажешь: "Я сквитался". Адвокат в
этом случае правду сказал. Не всем бремена тяжкие, для иных они
невозможны... Вот мои мысли, если они так тебе нужны. Если бы за побег твой
остались в ответе другие: офицеры, солдаты, то я бы тебе "не позволил"
бежать, -- улыбнулся Алеша. -- Но говорят и уверяют (сам этот этапный Ивану
говорил), что большого взыску, при умении, может и не быть и что отделаться
можно пустяками. Конечно подкупать нечестно даже и в этаком случае, но тут
уже я судить ни за что не возьмусь, потому собственно, что если бы мне,
например, Иван и Катя поручили в этом деле для тебя орудовать, то я, знаю
это, пошел бы и подкупил; это я должен тебе всю правду сказать. А потому я
тебе не судья в том, как ты сам поступишь. Но знай, что и тебя не осужу
никогда. Да и странно как бы мог я быть в этом деле твоим судьей? Ну,
теперь я, кажется, всђ рассмотрел.
-- Но зато я себя осужу! -- воскликнул Митя. -- Я убегу, это и без тебя
решено было: Митька Карамазов разве может не убежать? Но зато себя осужу и
там буду замаливать грех во веки! Ведь этак иезуиты говорят, этак? Вот как
мы теперь с тобой, а?
-- Этак, -- тихо улыбнулся Алеша.
-- Люблю я тебя за то, что ты всегда всю цельную правду скажешь и ничего не
утаишь! -- радостно смеясь, воскликнул Митя: -- Значит я Алешку моего
иезуитом поймал! Расцеловать тебя всего надо за это, вот чт[OACUTE]! Ну,
слушай же теперь и остальное, разверну тебе и остальную половину души моей.
Вот что я выдумал и решил: Если я и убегу, даже с деньгами и паспортом и
даже в Америку, то меня еще ободряет та мысль, что не на радость убегу, не
на счастье, а воистину на другую каторгу не хуже может быть этой! Не хуже,
Алексей, воистину говорю, что не хуже! Я эту Америку, чорт ее дери, уже
теперь ненавижу. Пусть Груша будет со мной, но посмотри на нее: ну
американка ль она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери
родной земле затоскует, и я буду видеть каждый час, что это она для меня
тоскует, для меня такой крест взяла, а чем она виновата? А я-то разве
вынесу тамошних смердов, хоть они может быть все до одного лучше меня?
Ненавижу я эту Америку уж теперь! И хоть будь они там все до единого
машинисты необъятные какие, али чт[OACUTE] -- чорт с ним
убью, и меня расстреляют. И это двадцать ведь лет! Здесь уж ты начинают
говорить. Сторожа мне ты говорят. Я лежал и сегодня всю ночь судил себя: не
готов! Не в силах принять! Хотел "гимн" запеть, а сторожевского тыканья не
могу осилить! За Грушу бы всђ перенес, всђ... кроме впрочем побой... Но ее
туда не пустят.
Алеша тихо улыбнулся.
-- Слушай, брат, раз на всегда, -- сказал он, -- вот тебе мои мысли на этот
счет. И ведь ты знаешь, что я не солгу тебе. Слушай же: ты не готов и не
для тебя такой крест. Мало того: и не нужен тебе, не готовому, такой
великомученический крест. Если бы ты убил отца, я бы сожалел, что ты
отвергаешь свой крест. Но ты невинен и такого креста слишком для тебя
много. Ты хотел мукой возродить в себе другого человека; по-моему помни
только всегда, во всю жизнь и куда бы ты ни убежал, об этом другом человеке
-- и вот с тебя и довольно. То, что ты не принял большой крестной муки,
послужит только к тому, что ты ощутишь в себе еще больший долг и этим
беспрерывным ощущением впредь, во всю жизнь, поможешь своему возрождению
может быть более, чем еслиб пошел туда. Потому что там ты не перенесешь и
возропщешь и может быть впрямь, наконец, скажешь: "Я сквитался". Адвокат в
этом случае правду сказал. Не всем бремена тяжкие, для иных они
невозможны... Вот мои мысли, если они так тебе нужны. Если бы за побег твой
остались в ответе другие: офицеры, солдаты, то я бы тебе "не позволил"
бежать, -- улыбнулся Алеша. -- Но говорят и уверяют (сам этот этапный Ивану
говорил), что большого взыску, при умении, может и не быть и что отделаться
можно пустяками. Конечно подкупать нечестно даже и в этаком случае, но тут
уже я судить ни за что не возьмусь, потому собственно, что если бы мне,
например, Иван и Катя поручили в этом деле для тебя орудовать, то я, знаю
это, пошел бы и подкупил; это я должен тебе всю правду сказать. А потому я
тебе не судья в том, как ты сам поступишь. Но знай, что и тебя не осужу
никогда. Да и странно как бы мог я быть в этом деле твоим судьей? Ну,
теперь я, кажется, всђ рассмотрел.
-- Но зато я себя осужу! -- воскликнул Митя. -- Я убегу, это и без тебя
решено было: Митька Карамазов разве может не убежать? Но зато себя осужу и
там буду замаливать грех во веки! Ведь этак иезуиты говорят, этак? Вот как
мы теперь с тобой, а?
-- Этак, -- тихо улыбнулся Алеша.
-- Люблю я тебя за то, что ты всегда всю цельную правду скажешь и ничего не
утаишь! -- радостно смеясь, воскликнул Митя: -- Значит я Алешку моего
иезуитом поймал! Расцеловать тебя всего надо за это, вот чт[OACUTE]! Ну,
слушай же теперь и остальное, разверну тебе и остальную половину души моей.
Вот что я выдумал и решил: Если я и убегу, даже с деньгами и паспортом и
даже в Америку, то меня еще ободряет та мысль, что не на радость убегу, не
на счастье, а воистину на другую каторгу не хуже может быть этой! Не хуже,
Алексей, воистину говорю, что не хуже! Я эту Америку, чорт ее дери, уже
теперь ненавижу. Пусть Груша будет со мной, но посмотри на нее: ну
американка ль она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери
родной земле затоскует, и я буду видеть каждый час, что это она для меня
тоскует, для меня такой крест взяла, а чем она виновата? А я-то разве
вынесу тамошних смердов, хоть они может быть все до одного лучше меня?
Ненавижу я эту Америку уж теперь! И хоть будь они там все до единого
машинисты необъятные какие, али чт[OACUTE] -- чорт с ним