ат его Дмитрий убийца! Я нарочно наклеветала, чтоб
еще раз уязвить его, он же никогда, никогда не уверял меня, что брат --
убийца, напротив, в этом я, я сама уверяла его! О, всему, всему причиною
мое бешенство! Это я, я и приготовила эту проклятую сцену в суде! Он
захотел доказать мне, что он благороден, и что пусть я и люблю его брата,
но он всђ-таки не погубит его из мести и ревности. Вот он и вышел в суде...
Я всему причиною, я одна виновата!
Еще никогда не делала Катя таких признаний Алеше, и он почувствовал, что
она теперь именно в той степени невыносимого страдания, когда самое гордое
сердце с болью крушит свою гордость и падает побежденное горем. О, Алеша
знал и еще одну ужасную причину ее теперешней муки, как ни скрывала она ее
от него во все эти дни после осуждения Мити; но ему почему-то было бы
слишком больно, если б она до того решилась пасть ниц, что заговорила бы с
ним сама, теперь, сейчас, и об этой причине: Она страдала за свое
"предательство" на суде, и Алеша предчувствовал, что совесть тянет ее
повиниться, именно пред ним, пред Алешей, со слезами, со взвизгами, с
истерикой, с битьем об пол. Но он боялся этой минуты и желал пощадить
страдающую. Тем труднее становилось поручение, с которым он пришел. Он
опять заговорил о Мите.
-- Ничего, ничего, за него не бойтесь! -- упрямо и резко начала опять Катя;
-- всђ это у него на минуту, я его знаю, я слишком знаю это сердце. Будьте
уверены, что он согласится бежать. И главное это не сейчас; будет еще время
ему решиться. Иван Федорович к тому времени выздоровеет и сам всђ поведет,
так что мне ничего не придется делать. Не беспокойтесь, согласится бежать.
Да он уж и согласен: разве может он свою тварь оставить? А в каторгу ее не
пустят, так как же ему не бежать? Он, главное, вас боится, боится, что вы
не одобрите побега с нравственной стороны, но вы должны ему это великодушно
позволить, если уж так необходима тут ваша санкция, -- с ядом прибавила
Катя. Она помолчала и усмехнулась:
-- Он там толкует, -- принялась она опять, -- про какие-то гимны, про
крест, который он должен понести, про долг какой-то, я помню, мне об этом
Иван Федорович тогда передавал, и если б вы знали, как он говорил! -- вдруг
с неудержимым чувством воскликнула Катя, -- если б вы знали, как он любил
этого несчастного в ту минуту, когда мне передавал про него, и как
ненавидел его может быть в ту же минуту! А я, о! я выслушала тогда его
рассказ и его слезы с горделивою усмешкою! О, тварь! Это я тварь, я! Это я
народила ему горячку! А тот, осужденный, -- разве он готов на страдание, --
раздражительно закончила Катя, -- да и такому ли страдать? Такие как он
никогда не страдают!
Какое-то чувство уже ненависти и гадливого презрения прозвучало в этих
словах. А между тем она же его предала. "Что ж, может потому, что так
чувствует себя пред ним виноватой и ненавидит его минутами", подумал про
себя Алеша. Ему хотелось, чтоб это было только "минутами". В последних
словах Кати он заслышал вызов, но не поднял его.
-- Я для того вас и призвала сегодня, чтобы вы обещались мне сами его
уговорить. Или и по вашему тоже бежать будет нечестно, не доблестно, или
как там... не по-христиански что ли? -- еще с пущим вызовом прибавила Катя.
-- Нет, ничего. Я ему скажу всђ... -- пробормотал Алеша. -- Он вас зовет
сегодня к себе, -- вдруг брякнул он, твердо смотря ей в глаза. Она вся
вздрогнула и чуть-чуть отшатнулась от него на диване.
-- Меня... разве это возможно? -- прол
еще раз уязвить его, он же никогда, никогда не уверял меня, что брат --
убийца, напротив, в этом я, я сама уверяла его! О, всему, всему причиною
мое бешенство! Это я, я и приготовила эту проклятую сцену в суде! Он
захотел доказать мне, что он благороден, и что пусть я и люблю его брата,
но он всђ-таки не погубит его из мести и ревности. Вот он и вышел в суде...
Я всему причиною, я одна виновата!
Еще никогда не делала Катя таких признаний Алеше, и он почувствовал, что
она теперь именно в той степени невыносимого страдания, когда самое гордое
сердце с болью крушит свою гордость и падает побежденное горем. О, Алеша
знал и еще одну ужасную причину ее теперешней муки, как ни скрывала она ее
от него во все эти дни после осуждения Мити; но ему почему-то было бы
слишком больно, если б она до того решилась пасть ниц, что заговорила бы с
ним сама, теперь, сейчас, и об этой причине: Она страдала за свое
"предательство" на суде, и Алеша предчувствовал, что совесть тянет ее
повиниться, именно пред ним, пред Алешей, со слезами, со взвизгами, с
истерикой, с битьем об пол. Но он боялся этой минуты и желал пощадить
страдающую. Тем труднее становилось поручение, с которым он пришел. Он
опять заговорил о Мите.
-- Ничего, ничего, за него не бойтесь! -- упрямо и резко начала опять Катя;
-- всђ это у него на минуту, я его знаю, я слишком знаю это сердце. Будьте
уверены, что он согласится бежать. И главное это не сейчас; будет еще время
ему решиться. Иван Федорович к тому времени выздоровеет и сам всђ поведет,
так что мне ничего не придется делать. Не беспокойтесь, согласится бежать.
Да он уж и согласен: разве может он свою тварь оставить? А в каторгу ее не
пустят, так как же ему не бежать? Он, главное, вас боится, боится, что вы
не одобрите побега с нравственной стороны, но вы должны ему это великодушно
позволить, если уж так необходима тут ваша санкция, -- с ядом прибавила
Катя. Она помолчала и усмехнулась:
-- Он там толкует, -- принялась она опять, -- про какие-то гимны, про
крест, который он должен понести, про долг какой-то, я помню, мне об этом
Иван Федорович тогда передавал, и если б вы знали, как он говорил! -- вдруг
с неудержимым чувством воскликнула Катя, -- если б вы знали, как он любил
этого несчастного в ту минуту, когда мне передавал про него, и как
ненавидел его может быть в ту же минуту! А я, о! я выслушала тогда его
рассказ и его слезы с горделивою усмешкою! О, тварь! Это я тварь, я! Это я
народила ему горячку! А тот, осужденный, -- разве он готов на страдание, --
раздражительно закончила Катя, -- да и такому ли страдать? Такие как он
никогда не страдают!
Какое-то чувство уже ненависти и гадливого презрения прозвучало в этих
словах. А между тем она же его предала. "Что ж, может потому, что так
чувствует себя пред ним виноватой и ненавидит его минутами", подумал про
себя Алеша. Ему хотелось, чтоб это было только "минутами". В последних
словах Кати он заслышал вызов, но не поднял его.
-- Я для того вас и призвала сегодня, чтобы вы обещались мне сами его
уговорить. Или и по вашему тоже бежать будет нечестно, не доблестно, или
как там... не по-христиански что ли? -- еще с пущим вызовом прибавила Катя.
-- Нет, ничего. Я ему скажу всђ... -- пробормотал Алеша. -- Он вас зовет
сегодня к себе, -- вдруг брякнул он, твердо смотря ей в глаза. Она вся
вздрогнула и чуть-чуть отшатнулась от него на диване.
-- Меня... разве это возможно? -- прол