а увидеться с ним
Ракитин; но Митя настойчиво просил Варвинского не впускать того.
Алеша застал его сидящим на койке, в больничном халате, немного в жару, с
головой, обернутою полотенцем, смоченным водой с уксусом. Он неопределенным
взглядом посмотрел на вошедшего Алешу, но во взгляде всђ-таки промелькнул
как бы какой-то испуг.
Вообще, с самого суда, он стал страшно задумчив. Иногда по получасу молчал,
казалось что-то туго и мучительно обдумывая, забывая присутствующего. Если
же выходил из задумчивости и начинал говорить, то заговаривал всегда как-то
внезапно и непременно не о том, что действительно ему надо было сказать.
Иногда со страданием смотрел на брата. С Грушенькой ему было как будто
легче, чем с Алешей. Правда, он с нею почти и не говорил, но чуть только
она входила, всђ лицо его озарялось радостью. Алеша сел молча подле него на
койке. В этот раз он тревожно ждал Алешу, но не посмел ничего спросить. Он
считал согласие Кати придти немыслимым, и в то же время чувствовал, что
если она не придет, то будет что-то совсем невозможное. Алеша понимал его
чувства.
-- Трифон-то, -- заговорил суетливо Митя, -- Борисыч-то, говорят, весь свой
постоялый двор разорил: половицы подымает, доски отдирает, всю "галдарею",
говорят, в щепки разнес -- всђ клада ищет, вот тех самых денег, полторы
тысячи, про которые прокурор сказал, что я их там спрятал. Как приехал,
так, говорят, тотчас и пошел куралесить. Поделом мошеннику! Сторож мне
здешний вчера рассказал; он оттудова.
-- Слушай, -- проговорил Алеша, -- она придет, но не знаю когда, может
сегодня, может на-днях, этого не знаю, но придет, придет, это наверно.
Митя вздрогнул, хотел было что-то вымолвить, но промолчал. Известие страшно
на него подействовало. Видно было, что ему мучительно хотелось бы узнать
подробности разговора, но что он опять боится сейчас спросить: что-нибудь
жестокое и презрительное от Кати было бы ему как удар ножом в эту минуту.
-- Вот что она, между прочим, сказала: чтоб я непременно успокоил твою
совесть насчет побега. Если и не выздоровеет к тому времени Иван, то она
сама возьмется за это.
-- Ты уж об этом мне говорил, -- раздумчиво заметил Митя.
-- А ты уже Груше пересказал, -- заметил Алеша.
-- Да, -- сознался Митя. -- Она сегодня утром не придет, -- робко посмотрел
он на брата. -- Она придет только вечером. Как только я ей вчера сказал,
что Катя орудует, смолчала; а губы скривились. Прошептала только: "пусть
ее!" Поняла, что важное. Я не посмел пытать дальше. Понимает ведь уж
кажется теперь, что та любит не меня, а Ивана?
-- Так ли? -- вырвалось у Алеши.
-- Пожалуй и не так. Только она утром теперь не придет, -- поспешил еще раз
обозначить Митя, -- я ей одно поручение дал... Слушай, брат Иван всех
превзойдет. Ему жить, а не нам. Он выздоровеет.
-- Представь себе, Катя хоть и трепещет за него, но почти не сомневается,
что он выздоровеет, -- сказал Алеша.
-- Значит убеждена, что он умрет. Это она от страху уверена, что
выздоровеет.
-- Брат сложения сильного. И я тоже очень надеюсь, что он выздоровеет, --
тревожно заметил Алеша.
-- Да, он выздоровеет. Но та уверена, что он умрет. Много у ней горя...
Наступило молчание. Митю мучило что-то очень важное.
-- Алеша, я Грушу люблю ужасно, -- дрожащим, полным слез голосом вдруг
проговорил он.
-- Ее к тебе туда не пустят, -- тотчас подхватил Алеша.
-- И вот что еще хотел тебе сказать, -- продолжал каким-то зазвеневшим
вдруг голосом Митя, -
Ракитин; но Митя настойчиво просил Варвинского не впускать того.
Алеша застал его сидящим на койке, в больничном халате, немного в жару, с
головой, обернутою полотенцем, смоченным водой с уксусом. Он неопределенным
взглядом посмотрел на вошедшего Алешу, но во взгляде всђ-таки промелькнул
как бы какой-то испуг.
Вообще, с самого суда, он стал страшно задумчив. Иногда по получасу молчал,
казалось что-то туго и мучительно обдумывая, забывая присутствующего. Если
же выходил из задумчивости и начинал говорить, то заговаривал всегда как-то
внезапно и непременно не о том, что действительно ему надо было сказать.
Иногда со страданием смотрел на брата. С Грушенькой ему было как будто
легче, чем с Алешей. Правда, он с нею почти и не говорил, но чуть только
она входила, всђ лицо его озарялось радостью. Алеша сел молча подле него на
койке. В этот раз он тревожно ждал Алешу, но не посмел ничего спросить. Он
считал согласие Кати придти немыслимым, и в то же время чувствовал, что
если она не придет, то будет что-то совсем невозможное. Алеша понимал его
чувства.
-- Трифон-то, -- заговорил суетливо Митя, -- Борисыч-то, говорят, весь свой
постоялый двор разорил: половицы подымает, доски отдирает, всю "галдарею",
говорят, в щепки разнес -- всђ клада ищет, вот тех самых денег, полторы
тысячи, про которые прокурор сказал, что я их там спрятал. Как приехал,
так, говорят, тотчас и пошел куралесить. Поделом мошеннику! Сторож мне
здешний вчера рассказал; он оттудова.
-- Слушай, -- проговорил Алеша, -- она придет, но не знаю когда, может
сегодня, может на-днях, этого не знаю, но придет, придет, это наверно.
Митя вздрогнул, хотел было что-то вымолвить, но промолчал. Известие страшно
на него подействовало. Видно было, что ему мучительно хотелось бы узнать
подробности разговора, но что он опять боится сейчас спросить: что-нибудь
жестокое и презрительное от Кати было бы ему как удар ножом в эту минуту.
-- Вот что она, между прочим, сказала: чтоб я непременно успокоил твою
совесть насчет побега. Если и не выздоровеет к тому времени Иван, то она
сама возьмется за это.
-- Ты уж об этом мне говорил, -- раздумчиво заметил Митя.
-- А ты уже Груше пересказал, -- заметил Алеша.
-- Да, -- сознался Митя. -- Она сегодня утром не придет, -- робко посмотрел
он на брата. -- Она придет только вечером. Как только я ей вчера сказал,
что Катя орудует, смолчала; а губы скривились. Прошептала только: "пусть
ее!" Поняла, что важное. Я не посмел пытать дальше. Понимает ведь уж
кажется теперь, что та любит не меня, а Ивана?
-- Так ли? -- вырвалось у Алеши.
-- Пожалуй и не так. Только она утром теперь не придет, -- поспешил еще раз
обозначить Митя, -- я ей одно поручение дал... Слушай, брат Иван всех
превзойдет. Ему жить, а не нам. Он выздоровеет.
-- Представь себе, Катя хоть и трепещет за него, но почти не сомневается,
что он выздоровеет, -- сказал Алеша.
-- Значит убеждена, что он умрет. Это она от страху уверена, что
выздоровеет.
-- Брат сложения сильного. И я тоже очень надеюсь, что он выздоровеет, --
тревожно заметил Алеша.
-- Да, он выздоровеет. Но та уверена, что он умрет. Много у ней горя...
Наступило молчание. Митю мучило что-то очень важное.
-- Алеша, я Грушу люблю ужасно, -- дрожащим, полным слез голосом вдруг
проговорил он.
-- Ее к тебе туда не пустят, -- тотчас подхватил Алеша.
-- И вот что еще хотел тебе сказать, -- продолжал каким-то зазвеневшим
вдруг голосом Митя, -