ивал, а
лишь дозволил и попустил, от страху. Ведь он же, Смердяков, мог понять, что
суд тотчас бы различил степень его виновности, а стало быть мог и
рассчитать, что если его и накажут, то несравненно ничтожнее, чем того,
главного убийцу, желающего всђ свалить на него. Но тогда, стало быть уж
поневоле сделал бы признание. Этого мы однако же не видали. Смердяков и не
заикнулся о сообщничестве, несмотря на то, что убийца твердо обвинял его и
всђ время указывал на него, как на убийцу единственного. Мало того:
Смердяков же и открыл следствию, что о пакете с деньгами и о знаках сообщил
подсудимому он сам, и что без него тот и не узнал бы ничего. Если б он был
действительно в сообщничестве и виновен, сообщил ли бы он так легко об этом
следствию, т.-е., что это он всђ сам сообщили ли подсудимому? Напротив,
стал бы запираться и уж непременно искажать факты и уменьшать их. Но он не
искажал и не уменьшал. Так может делать только невинный, не боящийся, что
его обвинят в сообщничестве. И вот он, в припадке болезненной меланхолии от
своей падучей и от всей этой разразившейся катастрофы, вчера повесился.
Повесившись, оставил записку, писанную своеобразным слогом: "Истребляю себя
своею волей и охотой, чтобы никого не винить". Ну, что б ему прибавить в
записке; убийца я, а не Карамазов. Но этого он не прибавил: на одно совести
хватило, а на другое нет?
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
ЭПИЛОГ.
I. ПРОЕКТЫ СПАСТИ МИТЮ.
На пятый день после суда над Митей, очень рано утром, еще в девятом часу,
пришел к Катерине Ивановне Алеша, чтобы сговориться окончательно о
некотором важном для них обоих деле и имея, сверх того, к ней поручение.
Она сидела и говорила с ним в той самой комнате, в которой принимала
когда-то Грушеньку; рядом же, в другой комнате, лежал в горячке и в
беспамятстве Иван Федорович. Катерина Ивановна сейчас же после тогдашней
сцены в суде велела перенести больного и потерявшего сознание Ивана
Федоровича к себе в дом, пренебрегая всяким будущим и неизбежным говором
общества и его осуждением. Одна из двух родственниц ее, которые с ней
проживали, уехала тотчас же после сцены в суде в Москву, другая осталась.
Но если б и обе уехали, Катерина Ивановна не изменила бы своего решения и
осталась бы ухаживать за больным и сидеть над ним день и ночь. Лечили его
Варвинский и Герценштубе; московский же доктор уехал обратно в Москву,
отказавшись предречь свое мнение насчет возможного исхода болезни.
Оставшиеся доктора хоть и ободряли Катерину Ивановну и Алешу, но видно
было, что они не могли еще подать твердой надежды. Алеша заходил к больному
брату по два раза в день. Но в этот раз у него было особое, прехлопотливое
дело, и он предчувствовал, как трудно ему будет заговорить о нем, а между
тем он очень торопился: было у него еще другое неотложное дело в это же
утро в другом месте, и надо было спешить. Они уже с четверть часа как
разговаривали. Катерина Ивановна была бледна, сильно утомлена и в то же
время в чрезвычайном болезненном возбуждении: она предчувствовала, зачем
между прочим пришел к ней теперь Алеша.
-- О его решении не беспокойтесь, -- проговорила она с твердою
настойчивостью Алеше. -- Так или этак, а он всђ-таки придет к этому выходу:
он должен бежать! Этот несчастный, этот герой чести и совести, -- не тот,
не Дмитрий Федорович, а тот, что за этою дверью лежит и что собой за брата
пожертвовал (с сверкающими глазами прибавила Катя) -- он давно уже мне
сообщил весь этот план побега
лишь дозволил и попустил, от страху. Ведь он же, Смердяков, мог понять, что
суд тотчас бы различил степень его виновности, а стало быть мог и
рассчитать, что если его и накажут, то несравненно ничтожнее, чем того,
главного убийцу, желающего всђ свалить на него. Но тогда, стало быть уж
поневоле сделал бы признание. Этого мы однако же не видали. Смердяков и не
заикнулся о сообщничестве, несмотря на то, что убийца твердо обвинял его и
всђ время указывал на него, как на убийцу единственного. Мало того:
Смердяков же и открыл следствию, что о пакете с деньгами и о знаках сообщил
подсудимому он сам, и что без него тот и не узнал бы ничего. Если б он был
действительно в сообщничестве и виновен, сообщил ли бы он так легко об этом
следствию, т.-е., что это он всђ сам сообщили ли подсудимому? Напротив,
стал бы запираться и уж непременно искажать факты и уменьшать их. Но он не
искажал и не уменьшал. Так может делать только невинный, не боящийся, что
его обвинят в сообщничестве. И вот он, в припадке болезненной меланхолии от
своей падучей и от всей этой разразившейся катастрофы, вчера повесился.
Повесившись, оставил записку, писанную своеобразным слогом: "Истребляю себя
своею волей и охотой, чтобы никого не винить". Ну, что б ему прибавить в
записке; убийца я, а не Карамазов. Но этого он не прибавил: на одно совести
хватило, а на другое нет?
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
ЭПИЛОГ.
I. ПРОЕКТЫ СПАСТИ МИТЮ.
На пятый день после суда над Митей, очень рано утром, еще в девятом часу,
пришел к Катерине Ивановне Алеша, чтобы сговориться окончательно о
некотором важном для них обоих деле и имея, сверх того, к ней поручение.
Она сидела и говорила с ним в той самой комнате, в которой принимала
когда-то Грушеньку; рядом же, в другой комнате, лежал в горячке и в
беспамятстве Иван Федорович. Катерина Ивановна сейчас же после тогдашней
сцены в суде велела перенести больного и потерявшего сознание Ивана
Федоровича к себе в дом, пренебрегая всяким будущим и неизбежным говором
общества и его осуждением. Одна из двух родственниц ее, которые с ней
проживали, уехала тотчас же после сцены в суде в Москву, другая осталась.
Но если б и обе уехали, Катерина Ивановна не изменила бы своего решения и
осталась бы ухаживать за больным и сидеть над ним день и ночь. Лечили его
Варвинский и Герценштубе; московский же доктор уехал обратно в Москву,
отказавшись предречь свое мнение насчет возможного исхода болезни.
Оставшиеся доктора хоть и ободряли Катерину Ивановну и Алешу, но видно
было, что они не могли еще подать твердой надежды. Алеша заходил к больному
брату по два раза в день. Но в этот раз у него было особое, прехлопотливое
дело, и он предчувствовал, как трудно ему будет заговорить о нем, а между
тем он очень торопился: было у него еще другое неотложное дело в это же
утро в другом месте, и надо было спешить. Они уже с четверть часа как
разговаривали. Катерина Ивановна была бледна, сильно утомлена и в то же
время в чрезвычайном болезненном возбуждении: она предчувствовала, зачем
между прочим пришел к ней теперь Алеша.
-- О его решении не беспокойтесь, -- проговорила она с твердою
настойчивостью Алеше. -- Так или этак, а он всђ-таки придет к этому выходу:
он должен бежать! Этот несчастный, этот герой чести и совести, -- не тот,
не Дмитрий Федорович, а тот, что за этою дверью лежит и что собой за брата
пожертвовал (с сверкающими глазами прибавила Катя) -- он давно уже мне
сообщил весь этот план побега