ись, что вы
меня прощаете. Уговоримся заранее: вы мне не верьте, не верьте, я буду
говорить, а вы не верьте. Но всђ-таки дайте мне высказаться, всђ-таки
кое-что из моих слов не забудьте. Но вот однако дети этого старика, этого
отца семейства: один пред нами на скамье подсудимых, об нем вся речь
впереди; про других скажу лишь вскользь. Из этих других, старший -- есть
один из современных молодых людей с блестящим образованием, с умом довольно
сильным, уже ни во что, однако, не верующим, многое, слишком уже многое в
жизни отвергшим и похерившим, точь-в-точь как и родитель его. Мы все его
слышали, он в нашем обществе был принят дружелюбно. Мнений своих он не
скрывал, даже напротив, совсем напротив, что и дает мне смелость говорить
теперь о нем несколько откровенно, конечно не как о частном лице, а лишь
как о члене семьи Карамазовых. Здесь умер вчера, самоубийством, на краю
города, один болезненный идиот, сильно привлеченный к настоящему делу,
бывший слуга и, может быть, побочный сын Федора Павловича, Смердяков. Он с
истерическими слезами рассказывал мне на предварительном следствии, как
этот молодой Карамазов, Иван Федорович, ужаснул его своим духовным
безудержем: "Всђ дескать, по-ихнему, позволено, что ни есть в мире, и
ничего впредь не должно быть запрещено, -- вот они чему меня всђ учили".
Кажется идиот на этом тезисе, которому обучили его, и сошел с ума
окончательно, хотя, конечно, повлияли на умственное расстройство его и
падучая болезнь, и вся эта страшная, разразившаяся в их доме катастрофа. Но
у этого идиота промелькнуло одно весьма и весьма любопытное замечание,
сделавшее бы честь и поумнее его наблюдателю, вот почему даже я об этом и
заговорил: "Если есть, сказал он мне, который из сыновей более похожий на
Федора Павловича по характеру, так это он, Иван Федорович!" На этом
замечании я прерываю начатую характеристику, не считая деликатным
продолжать далее. О, я не хочу выводить дальнейших заключений и как ворон
каркать молодой судьбе одну только гибель. Мы видели еще сегодня здесь, в
этой зале, что непосредственная сила правды еще живет в его молодом сердце,
что еще чувства семейной привязанности не заглушены в нем безверием и
нравственным цинизмом, приобретенным больше по наследству, чем истинным
страданием мысли. Затем другой сын, -- о, это еще юноша, благочестивый и
смиренный, в противоположность мрачному растлевающему мировоззрению его
брата, ищущий прилепиться, так-сказать, к "народным началам", или к тому,
что у нас называют этим мудреным словечком в иных теоретических углах
мыслящей интеллигенции нашей. Он, видите ли, прилепился к монастырю; он
чуть было сам не постригся в монахи. В нем, кажется мне, как бы
бессознательно, и так рано, выразилось то робкое отчаяние, с которым столь
многие теперь в нашем бедном. обществе, убоясь цинизма и разврата его и,
ошибочно приписывая всђ зло европейскому просвещению, бросаются, как
говорят они, к "родной почве", так сказать, в материнские объятия родной
земли, как дети, напуганные призраками, и у иссохшей груди расслабленной
матери жаждут хотя бы только спокойно заснуть и даже всю жизнь проспать,
лишь бы не видеть их пугающих ужасов. С моей стороны я желаю доброму и
даровитому юноше всего лучшего, желаю, чтоб его юное прекраснодушие и
стремление к народным началам не обратилось впоследствии, как столь часто
оно случается, со стороны нравственной в мрачный мистицизм, а со стороны
гражданской в тупой шовинизм -- два качества, грозящие, может
меня прощаете. Уговоримся заранее: вы мне не верьте, не верьте, я буду
говорить, а вы не верьте. Но всђ-таки дайте мне высказаться, всђ-таки
кое-что из моих слов не забудьте. Но вот однако дети этого старика, этого
отца семейства: один пред нами на скамье подсудимых, об нем вся речь
впереди; про других скажу лишь вскользь. Из этих других, старший -- есть
один из современных молодых людей с блестящим образованием, с умом довольно
сильным, уже ни во что, однако, не верующим, многое, слишком уже многое в
жизни отвергшим и похерившим, точь-в-точь как и родитель его. Мы все его
слышали, он в нашем обществе был принят дружелюбно. Мнений своих он не
скрывал, даже напротив, совсем напротив, что и дает мне смелость говорить
теперь о нем несколько откровенно, конечно не как о частном лице, а лишь
как о члене семьи Карамазовых. Здесь умер вчера, самоубийством, на краю
города, один болезненный идиот, сильно привлеченный к настоящему делу,
бывший слуга и, может быть, побочный сын Федора Павловича, Смердяков. Он с
истерическими слезами рассказывал мне на предварительном следствии, как
этот молодой Карамазов, Иван Федорович, ужаснул его своим духовным
безудержем: "Всђ дескать, по-ихнему, позволено, что ни есть в мире, и
ничего впредь не должно быть запрещено, -- вот они чему меня всђ учили".
Кажется идиот на этом тезисе, которому обучили его, и сошел с ума
окончательно, хотя, конечно, повлияли на умственное расстройство его и
падучая болезнь, и вся эта страшная, разразившаяся в их доме катастрофа. Но
у этого идиота промелькнуло одно весьма и весьма любопытное замечание,
сделавшее бы честь и поумнее его наблюдателю, вот почему даже я об этом и
заговорил: "Если есть, сказал он мне, который из сыновей более похожий на
Федора Павловича по характеру, так это он, Иван Федорович!" На этом
замечании я прерываю начатую характеристику, не считая деликатным
продолжать далее. О, я не хочу выводить дальнейших заключений и как ворон
каркать молодой судьбе одну только гибель. Мы видели еще сегодня здесь, в
этой зале, что непосредственная сила правды еще живет в его молодом сердце,
что еще чувства семейной привязанности не заглушены в нем безверием и
нравственным цинизмом, приобретенным больше по наследству, чем истинным
страданием мысли. Затем другой сын, -- о, это еще юноша, благочестивый и
смиренный, в противоположность мрачному растлевающему мировоззрению его
брата, ищущий прилепиться, так-сказать, к "народным началам", или к тому,
что у нас называют этим мудреным словечком в иных теоретических углах
мыслящей интеллигенции нашей. Он, видите ли, прилепился к монастырю; он
чуть было сам не постригся в монахи. В нем, кажется мне, как бы
бессознательно, и так рано, выразилось то робкое отчаяние, с которым столь
многие теперь в нашем бедном. обществе, убоясь цинизма и разврата его и,
ошибочно приписывая всђ зло европейскому просвещению, бросаются, как
говорят они, к "родной почве", так сказать, в материнские объятия родной
земли, как дети, напуганные призраками, и у иссохшей груди расслабленной
матери жаждут хотя бы только спокойно заснуть и даже всю жизнь проспать,
лишь бы не видеть их пугающих ужасов. С моей стороны я желаю доброму и
даровитому юноше всего лучшего, желаю, чтоб его юное прекраснодушие и
стремление к народным началам не обратилось впоследствии, как столь часто
оно случается, со стороны нравственной в мрачный мистицизм, а со стороны
гражданской в тупой шовинизм -- два качества, грозящие, может