быть, еще
большим злом нации, чем даже раннее растление от ложно понятого и даром
добытого европейского просвещения, каким страдает старший брат его".
За шовинизм и мистицизм опять раздались было два-три клака. И уж конечно
Ипполит Кириллович увлекся, да и всђ это мало подходило к настоящему делу,
не говоря уже о том, что вышло довольно неясно, но уж слишком захотелось
высказаться чахоточному и озлобленному человеку хоть раз в своей жизни. У
нас потом говорили, что в характеристике Ивана Федоровича он руководился
чувством даже неделикатным, потому что тот раз или два публично осадил его
в спорах, и Ипполит Кириллович, помня это, захотел теперь отомстить. Но не
знаю, можно ли было так заключить. Во всяком случае всђ это было только
введением, затем речь пошла прямее и ближе к делу.
"Но вот третий сын отца современного семейства, -- продолжал Ипполит
Кириллович, -- он на скамье подсудимых, он перед нами. Перед нами и его
подвиги, его жизнь и дела его: пришел срок, и всђ развернулось, всђ
обнаружилось. В противоположность "европеизму" и "народным началам" братьев
своих, он как бы изображает собою Россию непосредственную, -- о, не всю, не
всю, и боже сохрани, если бы всю! И однако же, тут она, наша Россеюшка,
пахнет ею, слышится она матушка. О, мы непосредственны, мы зло и добро в
удивительнейшем смешении, мы любители просвещения и Шиллера, и в то же
время мы бушуем по трактирам и вырываем у пьянчужек, собутыльников наших,
бороденки. О, и мы бываем хороши и прекрасны, но только тогда, когда нам
самим хорошо и прекрасно. Напротив, мы даже обуреваемы, -- именно
обуреваемы, -- благороднейшими идеалами, но только с тем условием, чтоб они
достигались сами собою, упадали бы к нам на стол с неба и, главное, чтобы
даром, даром, чтобы за них ничего не платить. Платить мы ужасно не любим,
зато получать очень любим, и это во всем. О дайте, дайте нам всевозможные
блага жизни (именно всевозможные, дешевле не помиримся) и особенно не
препятствуйте нашему нраву ни в чем, и тогда и мы докажем, что можем быть
хороши и прекрасны. Мы не жадны, нет, но однако же подавайте нам денег,
больше, больше, как можно больше денег, и вы увидите, как великодушно, с
каким презрением к презренному металлу мы разбросаем их в одну ночь в
безудержном кутеже. А не дадут нам денег, так мы покажем, как мы их сумеем
достать, когда нам очень того захочется. Но об этом после, будем следить по
порядку. Прежде всего пред нами бедный заброшенный мальчик, "на заднем
дворе без сапожек", как выразился давеча наш почтенный и уважаемый
согражданин, увы, происхождения иностранного! Еще раз повторю, -- никому не
уступлю защиту подсудимого! Я обвинитель, я и защитник. Да-с, и мы люди, и
мы человеки, и мы сумеем взвесить то, как могут повлиять на характер первые
впечатления детства и родного гнездышка. Но вот мальчик уже юноша, уже
молодой человек, офицер; за буйные поступки и за вызов на поединок ссылают
его в один из отдаленных пограничных городков нашей благодатной России. Там
он служит, там и кутит, и конечно -- большому кораблю большое и плавание.
Нам надо средств-с, средств прежде всего, и вот, после долгих споров,
порешено у него с отцом на последних шести тысячах рублях, и их ему
высылают. Заметьте, он выдал документ, и существует письмо его, в котором
он от остального почти отрекается и этими шестью тысячами препирание с
отцом по наследству оканчивает. Тут происходит его встреча с молодою,
высокого характера и развития девушкой. О,
большим злом нации, чем даже раннее растление от ложно понятого и даром
добытого европейского просвещения, каким страдает старший брат его".
За шовинизм и мистицизм опять раздались было два-три клака. И уж конечно
Ипполит Кириллович увлекся, да и всђ это мало подходило к настоящему делу,
не говоря уже о том, что вышло довольно неясно, но уж слишком захотелось
высказаться чахоточному и озлобленному человеку хоть раз в своей жизни. У
нас потом говорили, что в характеристике Ивана Федоровича он руководился
чувством даже неделикатным, потому что тот раз или два публично осадил его
в спорах, и Ипполит Кириллович, помня это, захотел теперь отомстить. Но не
знаю, можно ли было так заключить. Во всяком случае всђ это было только
введением, затем речь пошла прямее и ближе к делу.
"Но вот третий сын отца современного семейства, -- продолжал Ипполит
Кириллович, -- он на скамье подсудимых, он перед нами. Перед нами и его
подвиги, его жизнь и дела его: пришел срок, и всђ развернулось, всђ
обнаружилось. В противоположность "европеизму" и "народным началам" братьев
своих, он как бы изображает собою Россию непосредственную, -- о, не всю, не
всю, и боже сохрани, если бы всю! И однако же, тут она, наша Россеюшка,
пахнет ею, слышится она матушка. О, мы непосредственны, мы зло и добро в
удивительнейшем смешении, мы любители просвещения и Шиллера, и в то же
время мы бушуем по трактирам и вырываем у пьянчужек, собутыльников наших,
бороденки. О, и мы бываем хороши и прекрасны, но только тогда, когда нам
самим хорошо и прекрасно. Напротив, мы даже обуреваемы, -- именно
обуреваемы, -- благороднейшими идеалами, но только с тем условием, чтоб они
достигались сами собою, упадали бы к нам на стол с неба и, главное, чтобы
даром, даром, чтобы за них ничего не платить. Платить мы ужасно не любим,
зато получать очень любим, и это во всем. О дайте, дайте нам всевозможные
блага жизни (именно всевозможные, дешевле не помиримся) и особенно не
препятствуйте нашему нраву ни в чем, и тогда и мы докажем, что можем быть
хороши и прекрасны. Мы не жадны, нет, но однако же подавайте нам денег,
больше, больше, как можно больше денег, и вы увидите, как великодушно, с
каким презрением к презренному металлу мы разбросаем их в одну ночь в
безудержном кутеже. А не дадут нам денег, так мы покажем, как мы их сумеем
достать, когда нам очень того захочется. Но об этом после, будем следить по
порядку. Прежде всего пред нами бедный заброшенный мальчик, "на заднем
дворе без сапожек", как выразился давеча наш почтенный и уважаемый
согражданин, увы, происхождения иностранного! Еще раз повторю, -- никому не
уступлю защиту подсудимого! Я обвинитель, я и защитник. Да-с, и мы люди, и
мы человеки, и мы сумеем взвесить то, как могут повлиять на характер первые
впечатления детства и родного гнездышка. Но вот мальчик уже юноша, уже
молодой человек, офицер; за буйные поступки и за вызов на поединок ссылают
его в один из отдаленных пограничных городков нашей благодатной России. Там
он служит, там и кутит, и конечно -- большому кораблю большое и плавание.
Нам надо средств-с, средств прежде всего, и вот, после долгих споров,
порешено у него с отцом на последних шести тысячах рублях, и их ему
высылают. Заметьте, он выдал документ, и существует письмо его, в котором
он от остального почти отрекается и этими шестью тысячами препирание с
отцом по наследству оканчивает. Тут происходит его встреча с молодою,
высокого характера и развития девушкой. О,