судебного следствия. Да и показания
остальных свидетелей были лишь повторением и подтверждением прежних, хотя
все со своими характерными особенностями. Но повторяю, всђ сведется в одну
точку в речи прокурора, к которой и перейду сейчас. Все были в возбуждении,
все были наэлектризованы последнею катастрофой и со жгучим нетерпением
ждали поскорее лишь развязки, речей сторон и приговора. Фетюкович был
видимо потрясен показаниями Катерины Ивановны. Зато торжествовал прокурор.
Когда кончилось судебное следствие, был объявлен перерыв заседания,
продолжавшийся почти час. Наконец председатель открыл судебные прения.
Кажется, было ровно восемь часов вечера, когда наш прокурор, Ипполит
Кириллович, начал свою обвинительную речь.
VI. РЕЧЬ ПРОКУРОРА. ХАРАКТЕРИСТИКА.
Начал Ипполит Кириллович свою обвинительную речь, весь сотрясаясь нервною
дрожью, с холодным, болезненным потом на лбу и висках, чувствуя озноб и жар
во всем теле попеременно. Он сам так потом рассказывал. Он считал эту речь
за свой chef d'oeuvre, за chef d'oeuvre всей своей жизни, за лебединую
песнь свою. Правда, девять месяцев спустя он и помер от злой чахотки, так
что действительно, как оказалось, имел бы право сравнить себя с лебедем,
поющим свою последнюю песнь, если бы предчувствовал свой конец заране. В
эту речь он вложил всђ свое сердце и всђ сколько было у него ума и
неожиданно доказал, что в нем таились и гражданское чувство, и "проклятые"
вопросы, по крайней мере поскольку наш бедный Ипполит Кириллович мог их
вместить в себе. Главное, тем взяло его слово, что было искренно: он
искренно верил в виновность подсудимого; не на заказ, не по должности
только обвинял его, и, взывая к "отмщению", действительно сотрясался
желанием "спасти общество". Даже дамская наша публика, в конце концов
враждебная Ипполиту Кирилловичу, сознавалась однако в чрезвычайном
вынесенном впечатлении. Начал он надтреснутым, срывающимся голосом, но
потом очень скоро голос его окреп и зазвенел на всю залу, и так до конца
речи. Но только что кончил ее, то чуть не упал в обморок.
"Господа присяжные заседатели, -- начал обвинитель, -- настоящее дело
прогремело по всей России. Но чему бы кажется удивляться, чего так особенно
ужасаться? Нам-то, нам-то особенно? Ведь мы такие привычные ко всему этому
люди! В том и ужас наш, что такие мрачные дела почти перестали для нас быть
ужасными! Вот чему надо ужасаться, привычке нашей, а не единичному
злодеянию того или другого индивидуума. Где же причины нашего равнодушия,
нашего чуть тепленького отношения к таким делам, к таким знамениям времени,
пророчествующим нам незавидную будущность? В цинизме ли нашем, в раннем ли
истощении ума и воображения столь молодого еще нашего общества, но столь
безвременно одряхлевшего? В расшатанных ли до основания нравственных
началах наших, или в том наконец, что этих нравственных начал может быть у
нас совсем даже и не имеется. Не разрешаю эти вопросы, тем не менее они
мучительны, и всякий гражданин не то что должен, а обязан страдать ими.
Наша начинающаяся, робкая еще наша пресса оказала уже однако обществу
некоторые услуги, ибо никогда бы мы без нее не узнали, сколько-нибудь в
полноте, про те ужасы разнузданной воли и нравственного падения, которые
беспрерывно передает она на своих страницах уже всем, не одним только
посещающим залы нового гласного суда, дарованного нам в настоящее
царствование. И что же мы читаем почти повседневно? О, про такие вещи
поминутно, пред которыми даже теп
остальных свидетелей были лишь повторением и подтверждением прежних, хотя
все со своими характерными особенностями. Но повторяю, всђ сведется в одну
точку в речи прокурора, к которой и перейду сейчас. Все были в возбуждении,
все были наэлектризованы последнею катастрофой и со жгучим нетерпением
ждали поскорее лишь развязки, речей сторон и приговора. Фетюкович был
видимо потрясен показаниями Катерины Ивановны. Зато торжествовал прокурор.
Когда кончилось судебное следствие, был объявлен перерыв заседания,
продолжавшийся почти час. Наконец председатель открыл судебные прения.
Кажется, было ровно восемь часов вечера, когда наш прокурор, Ипполит
Кириллович, начал свою обвинительную речь.
VI. РЕЧЬ ПРОКУРОРА. ХАРАКТЕРИСТИКА.
Начал Ипполит Кириллович свою обвинительную речь, весь сотрясаясь нервною
дрожью, с холодным, болезненным потом на лбу и висках, чувствуя озноб и жар
во всем теле попеременно. Он сам так потом рассказывал. Он считал эту речь
за свой chef d'oeuvre, за chef d'oeuvre всей своей жизни, за лебединую
песнь свою. Правда, девять месяцев спустя он и помер от злой чахотки, так
что действительно, как оказалось, имел бы право сравнить себя с лебедем,
поющим свою последнюю песнь, если бы предчувствовал свой конец заране. В
эту речь он вложил всђ свое сердце и всђ сколько было у него ума и
неожиданно доказал, что в нем таились и гражданское чувство, и "проклятые"
вопросы, по крайней мере поскольку наш бедный Ипполит Кириллович мог их
вместить в себе. Главное, тем взяло его слово, что было искренно: он
искренно верил в виновность подсудимого; не на заказ, не по должности
только обвинял его, и, взывая к "отмщению", действительно сотрясался
желанием "спасти общество". Даже дамская наша публика, в конце концов
враждебная Ипполиту Кирилловичу, сознавалась однако в чрезвычайном
вынесенном впечатлении. Начал он надтреснутым, срывающимся голосом, но
потом очень скоро голос его окреп и зазвенел на всю залу, и так до конца
речи. Но только что кончил ее, то чуть не упал в обморок.
"Господа присяжные заседатели, -- начал обвинитель, -- настоящее дело
прогремело по всей России. Но чему бы кажется удивляться, чего так особенно
ужасаться? Нам-то, нам-то особенно? Ведь мы такие привычные ко всему этому
люди! В том и ужас наш, что такие мрачные дела почти перестали для нас быть
ужасными! Вот чему надо ужасаться, привычке нашей, а не единичному
злодеянию того или другого индивидуума. Где же причины нашего равнодушия,
нашего чуть тепленького отношения к таким делам, к таким знамениям времени,
пророчествующим нам незавидную будущность? В цинизме ли нашем, в раннем ли
истощении ума и воображения столь молодого еще нашего общества, но столь
безвременно одряхлевшего? В расшатанных ли до основания нравственных
началах наших, или в том наконец, что этих нравственных начал может быть у
нас совсем даже и не имеется. Не разрешаю эти вопросы, тем не менее они
мучительны, и всякий гражданин не то что должен, а обязан страдать ими.
Наша начинающаяся, робкая еще наша пресса оказала уже однако обществу
некоторые услуги, ибо никогда бы мы без нее не узнали, сколько-нибудь в
полноте, про те ужасы разнузданной воли и нравственного падения, которые
беспрерывно передает она на своих страницах уже всем, не одним только
посещающим залы нового гласного суда, дарованного нам в настоящее
царствование. И что же мы читаем почти повседневно? О, про такие вещи
поминутно, пред которыми даже теп