побудило вас давеча утаить такой документ и показывать прежде совершенно в
другом духе и тоне?"
-- Да, да, я давеча солгала, всђ лгала, против чести и совести, но я хотела
давеча спасти его, потому что он меня так ненавидел и так презирал, -- как
безумная воскликнула Катя. -- О, он презирал меня ужасно, презирал всегда,
и знаете, знаете -- он презирал меня с самой той минуты, когда я ему тогда
в ноги за эти деньги поклонилась. Я увидала это... Я сейчас, тогда же это
почувствовала, но я долго себе не верила. Сколько раз я читала в глазах
его: "всђ-таки ты сама тогда ко мне пришла". О, он не понял, он не понял
ничего, зачем я тогда прибежала, он способен подозревать только низость! Он
мерил на себя, он думал, что и все такие как он, -- яростно проскрежетала
Катя, совсем уже в исступлении. -- А жениться он на мне захотел потому
только, что я получила наследство, потому, потому! Я всегда подозревала,
что потому! О, это зверь! Он всю жизнь был уверен, что я всю жизнь буду
пред ним трепетать от стыда за то, что тогда приходила, и что он может
вечно за это презирать меня, а потому первенствовать, -- вот почему он на
мне захотел жениться! Это так, это всђ так! Я пробовала победить его моею
любовью, любовью без конца, даже измену его хотела снести, но он ничего,
ничего не понял. Да разве он может что-нибудь понять! Это изверг! Это
письмо я получила только на другой день вечером, мне из трактира принесли,
а еще утром, еще утром в тот день, я хотела было всђ простить ему, всђ,
даже его измену!
Конечно председатель и прокурор ее успокоивали. Я уверен, что им всем было
даже может быть самим стыдно так пользоваться ее исступлением и выслушивать
такие признания. Я помню, я слышал, как они говорили ей: "Мы понимаем, как
вам тяжело, поверьте, мы способны чувствовать", и проч., и проч., -- а
показания-то всђ-таки вытянули от обезумевшей женщины в истерике. Она
наконец описала с чрезвычайною ясностью, которая так часто, хотя и
мгновенно, мелькает даже. в минуты такого напряженного состояния, как Иван
Федорович почти сходил с ума во все эти два месяца на том, чтобы спасти
"изверга и убийцу", своего брата.
-- Он себя мучил, -- восклицала она, -- он всђ хотел уменьшить его вину,
признаваясь мне, что он и сам не любил отца и может быть сам желал его
смерти. О, это глубокая, глубокая совесть! Он замучил себя совестью ! Он
всђ мне открывал, всђ, он приходил ко мне и говорил со мной каждый день как
с единственным другом своим. Я имею честь быть его единственным другом! --
воскликнула она вдруг, точно как бы с каким-то вызовом, засверкав глазами.
-- Он ходил к Смердякову два раза. Однажды он пришел ко мне и говорит: если
убил не брат, а Смердяков (потому что эту басню пустили здесь все, что убил
Смердяков), то может быть виновен и я, потому что Смердяков знал, что я не
люблю отца и может быть думал, что я желаю смерти отца. Тогда я вынула это
письмо и показала ему, и он уж совсем убедился, что убил брат, и это уже
совсем сразило его. Он не мог снести, что его родной брат -- отцеубийца!
Еще неделю назад я видела, что он от этого болен. В последние дни он, сидя
у меня, бредил. Я видела, что он мешается в уме. Он ходил и бредил, его
видели так по улицам. Приезжий доктор, по моей просьбе, его осматривал
третьего дня и сказал мне, что он близок к горячке, -- всђ чрез него, всђ
чрез изверга! А вчера он узнал, что Смердяков умер -- это его так поразило,
что он сошел с ума... и всђ от изверга, всђ на том, чтобы спас