трезав это, Дмитрий Федорович еще раз поклонился, затем вдруг обернувшись
в сторону своего "батюшки", сделал и тому такой же почтительный и глубокий
поклон. Видно было, что он обдумал этот поклон заранее, и надумал его
искренно, почтя своею обязанностью выразить тем свою почтительность и
добрые намерения. Федор Павлович, хоть и застигнутый врасплох, тотчас
по-своему нашелся: в ответ на поклон Дмитрия Федоровича, он вскочил с
кресел и ответил сыну точно таким же глубоким поклоном. Лицо его сделалось
вдруг важно и внушительно, что придало ему однако решительно злой вид.
Затем молча общим поклоном откланявшись всем бывшим в комнате, Дмитрий
Федорович своими большими и решительными шагами подошел к окну, уселся на
единственный оставшийся стул, неподалеку от отца Паисия и, весь
выдвинувшись вперед на стуле, тотчас приготовился слушать продолжение им
прерванного разговора.
Появление Дмитрия Федоровича заняло не более каких-нибудь двух минут, и
разговор не мог не возобновиться. Но на этот раз на настойчивый и почти
раздражительный вопрос отца Паисия Петр Александрович не почел нужным
ответить.
-- Позвольте мне эту тему отклонить, -- произнес он с некоторою светскою
небрежностью. -- Тема эта к тому же мудреная. Вот Иван Федорович на нас
усмехается: должно быть у него есть что-нибудь любопытное и на этот случай.
Вот его спросите.
-- Ничего особенного кроме маленького замечания, -- тотчас же ответил Иван
Федорович, -- о том, что вообще европейский либерализм, и даже наш русский
либеральный дилетантизм, часто и давно уже смешивает конечные результаты
социализма с христианскими. Этот дикий вывод конечно характерная черта.
Впрочем социализм с христианством смешивают, как оказывается, не одни
либералы и дилетанты, а вместе с ними, во многих случаях, и жандармы,
то-есть заграничные, разумеется. Ваш парижский анекдот довольно характерен,
Петр Александрович.
-- Вообще эту тему я опять прошу позволения оставить, -- повторил Петр
Александрович, -- а вместо того я вам расскажу, господа, другой анекдот о
самом Иване Федоровиче, интереснейший и характернейший. Не далее как дней
пять тому назад, в одном здешнем, по преимуществу в дамском обществе, он
торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего
такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона
природы: чтобы человек любил человечество -- не существует вовсе, и что
если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного,
а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. Иван Федорович
прибавил при этом в скобках, что в этом-то и состоит весь закон
естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в
нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы
продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет
безнравственного, всђ будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало:
он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например как бы мы
теперь, не верующего ни в бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон
природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему,
религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть
дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не
благороднейшим исходом в его положении. По такому парадоксу можете
заключить, господа, и о всем остальном, что изволит провозглашать и что
намерен еще может быть провозгласить наш милый эксцентрик и
в сторону своего "батюшки", сделал и тому такой же почтительный и глубокий
поклон. Видно было, что он обдумал этот поклон заранее, и надумал его
искренно, почтя своею обязанностью выразить тем свою почтительность и
добрые намерения. Федор Павлович, хоть и застигнутый врасплох, тотчас
по-своему нашелся: в ответ на поклон Дмитрия Федоровича, он вскочил с
кресел и ответил сыну точно таким же глубоким поклоном. Лицо его сделалось
вдруг важно и внушительно, что придало ему однако решительно злой вид.
Затем молча общим поклоном откланявшись всем бывшим в комнате, Дмитрий
Федорович своими большими и решительными шагами подошел к окну, уселся на
единственный оставшийся стул, неподалеку от отца Паисия и, весь
выдвинувшись вперед на стуле, тотчас приготовился слушать продолжение им
прерванного разговора.
Появление Дмитрия Федоровича заняло не более каких-нибудь двух минут, и
разговор не мог не возобновиться. Но на этот раз на настойчивый и почти
раздражительный вопрос отца Паисия Петр Александрович не почел нужным
ответить.
-- Позвольте мне эту тему отклонить, -- произнес он с некоторою светскою
небрежностью. -- Тема эта к тому же мудреная. Вот Иван Федорович на нас
усмехается: должно быть у него есть что-нибудь любопытное и на этот случай.
Вот его спросите.
-- Ничего особенного кроме маленького замечания, -- тотчас же ответил Иван
Федорович, -- о том, что вообще европейский либерализм, и даже наш русский
либеральный дилетантизм, часто и давно уже смешивает конечные результаты
социализма с христианскими. Этот дикий вывод конечно характерная черта.
Впрочем социализм с христианством смешивают, как оказывается, не одни
либералы и дилетанты, а вместе с ними, во многих случаях, и жандармы,
то-есть заграничные, разумеется. Ваш парижский анекдот довольно характерен,
Петр Александрович.
-- Вообще эту тему я опять прошу позволения оставить, -- повторил Петр
Александрович, -- а вместо того я вам расскажу, господа, другой анекдот о
самом Иване Федоровиче, интереснейший и характернейший. Не далее как дней
пять тому назад, в одном здешнем, по преимуществу в дамском обществе, он
торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего
такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона
природы: чтобы человек любил человечество -- не существует вовсе, и что
если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного,
а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. Иван Федорович
прибавил при этом в скобках, что в этом-то и состоит весь закон
естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в
нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы
продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет
безнравственного, всђ будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало:
он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например как бы мы
теперь, не верующего ни в бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон
природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему,
религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть
дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не
благороднейшим исходом в его положении. По такому парадоксу можете
заключить, господа, и о всем остальном, что изволит провозглашать и что
намерен еще может быть провозгласить наш милый эксцентрик и