кары преступника и сама
удаляется. Не отлучает она его от себя, а лишь не оставляет его отеческим
назиданием. Мало того, даже старается сохранить с преступником всђ
христианское церковное общение: допускает его к церковным службам, к святым
дарам, дает ему подаяние и обращается с ним более как с плененным, чем как
с виновным. И чт[OACUTE] было бы с преступником, о, господи! если б и
христианское общество, то-есть церковь, отвергло его подобно тому, как
отвергает и отсекает его гражданский закон? Чт[OACUTE] было бы, если б и
церковь карала его своим отлучением тотчас же и каждый раз во след кары
государственного закона? Да выше не могло бы и быть отчаяния, по крайней
мере для преступника русского, ибо русские преступники еще веруют. А
впрочем кто знает: может быть случилось бы тогда страшное дело, --
произошла бы может быть потеря веры в отчаянном сердце преступника, и тогда
что? Но церковь, как мать нежная и любящая, от деятельной кары сама
устраняется, так как и без ее кары слишком больно наказан виновный
государственным судом, и надо же его хоть кому-нибудь пожалеть. Главное же
потому устраняется, что суд церкви есть суд единственно вмещающий в себе
истину и ни с каким иным судом, вследствие сего существенно и нравственно
сочетаться даже и в компромисс временный не может. Тут нельзя уже в сделки
вступать. Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается, ибо самые
даже современные учения утверждают его в мысли, что преступление его не
есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей силы.
Общество отсекает его от себя вполне механически торжествующею над ним
силой, и сопровождает отлучение это ненавистью (так по крайней мере они
сами о себе, в Европе, повествуют), -- ненавистью и полнейшим к дальнейшей
судьбе его, как брата своего, равнодушием и забвением. Таким образом всђ
происходит без малейшего сожаления церковного, ибо во многих случаях, там
церквей уж и нет вовсе, а остались лишь церковники и великолепные здания
церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида,
как церковь, в высший вид, как государство, чтобы в нем совершенно
исчезнуть. Так кажется по крайней мере в лютеранских землях. В Риме же так
уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство. А потому сам
преступник членом церкви уж и не сознает себя и, отлученный, пребывает в
отчаянии. Если же возвращается в общество, то нередко с такою ненавистью,
что самое общество как бы уже само отлучает от себя. Чем это кончится,
можете сами рассудить. Во многих случаях, казалось бы, и у нас тоже; но в
том и дело, что кроме установленных судов есть у нас сверх того еще и
церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым и
всђ еще дорогим сыном своим, а сверх того есть и сохраняется, хотя бы даже
только мысленно, и суд церкви, теперь хотя и недеятельный, но всђ же
живущий для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно.
инстинктом души его, признаваемый. Справедливо и то, что было здесь сейчас
сказано, что если бы действительно наступил суд церкви, и во всей своей
силе, то-есть если бы всђ общество обратилось лишь в церковь, то не только
суд церкви повлиял бы на исправление преступника так, как никогда не влияет
ныне, но может быть и вправду самые преступления уменьшились бы в
невероятную долю. Да и церковь, сомнения нет, понимала бы будущего
преступника и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем
ныне, и сумела бы возвратить отлуч
удаляется. Не отлучает она его от себя, а лишь не оставляет его отеческим
назиданием. Мало того, даже старается сохранить с преступником всђ
христианское церковное общение: допускает его к церковным службам, к святым
дарам, дает ему подаяние и обращается с ним более как с плененным, чем как
с виновным. И чт[OACUTE] было бы с преступником, о, господи! если б и
христианское общество, то-есть церковь, отвергло его подобно тому, как
отвергает и отсекает его гражданский закон? Чт[OACUTE] было бы, если б и
церковь карала его своим отлучением тотчас же и каждый раз во след кары
государственного закона? Да выше не могло бы и быть отчаяния, по крайней
мере для преступника русского, ибо русские преступники еще веруют. А
впрочем кто знает: может быть случилось бы тогда страшное дело, --
произошла бы может быть потеря веры в отчаянном сердце преступника, и тогда
что? Но церковь, как мать нежная и любящая, от деятельной кары сама
устраняется, так как и без ее кары слишком больно наказан виновный
государственным судом, и надо же его хоть кому-нибудь пожалеть. Главное же
потому устраняется, что суд церкви есть суд единственно вмещающий в себе
истину и ни с каким иным судом, вследствие сего существенно и нравственно
сочетаться даже и в компромисс временный не может. Тут нельзя уже в сделки
вступать. Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается, ибо самые
даже современные учения утверждают его в мысли, что преступление его не
есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей силы.
Общество отсекает его от себя вполне механически торжествующею над ним
силой, и сопровождает отлучение это ненавистью (так по крайней мере они
сами о себе, в Европе, повествуют), -- ненавистью и полнейшим к дальнейшей
судьбе его, как брата своего, равнодушием и забвением. Таким образом всђ
происходит без малейшего сожаления церковного, ибо во многих случаях, там
церквей уж и нет вовсе, а остались лишь церковники и великолепные здания
церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида,
как церковь, в высший вид, как государство, чтобы в нем совершенно
исчезнуть. Так кажется по крайней мере в лютеранских землях. В Риме же так
уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство. А потому сам
преступник членом церкви уж и не сознает себя и, отлученный, пребывает в
отчаянии. Если же возвращается в общество, то нередко с такою ненавистью,
что самое общество как бы уже само отлучает от себя. Чем это кончится,
можете сами рассудить. Во многих случаях, казалось бы, и у нас тоже; но в
том и дело, что кроме установленных судов есть у нас сверх того еще и
церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым и
всђ еще дорогим сыном своим, а сверх того есть и сохраняется, хотя бы даже
только мысленно, и суд церкви, теперь хотя и недеятельный, но всђ же
живущий для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно.
инстинктом души его, признаваемый. Справедливо и то, что было здесь сейчас
сказано, что если бы действительно наступил суд церкви, и во всей своей
силе, то-есть если бы всђ общество обратилось лишь в церковь, то не только
суд церкви повлиял бы на исправление преступника так, как никогда не влияет
ныне, но может быть и вправду самые преступления уменьшились бы в
невероятную долю. Да и церковь, сомнения нет, понимала бы будущего
преступника и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем
ныне, и сумела бы возвратить отлуч