парадоксалист
Иван Федорович.
-- Позвольте, -- неожиданно крикнул вдруг Дмитрий Федорович, -- чтобы не
ослышаться: "Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано
самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника!"
Так или не так?
-- Точно так, -- сказал отец Паисий.
-- Запомню.
Произнеся это, Дмитрий Федорович так же внезапно умолк, как внезапно влетел
в разговор. Все посмотрели на него с любопытством.
-- Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссякновения у
людей веры в бессмертие души их? -- спросил вдруг старец Ивана Федоровича.
-- Да, я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия.
-- Блаженны вы, коли так веруете, или уже очень несчастны!
-- Почему несчастен? -- улыбнулся Иван Федорович.
-- Потому что по всей вероятности не веруете сами ни в бессмертие вашей
души, ни даже в то, что написали о церкви и о церковном вопросе.
-- Может быть вы правы!.. Но всђ же я и не совсем шутил... -- вдруг странно
признался, впрочем быстро покраснев, Иван Федорович.
-- Не совсем шутили, это истинно. Идея эта еще не решена в вашем сердце и
мучает его. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы
тоже от отчаяния. Пока с отчаяния и вы забавляетесь -- и журнальными
статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью
сердца усмехаясь ей про себя... В вас этот вопрос не решен и в этом ваше
великое горе, ибо настоятельно требует разрешения...
-- А может ли быть он во мне решен? Решен в сторону положительную? --
продолжал странно спрашивать Иван Федорович, всђ с какою-то необъяснимою
улыбкой смотря на старца.
-- Если не может решиться в положительную, то никогда не решится и в
отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука
его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такою
мукой мучиться, "горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на
небесех есть". Дай вам бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас еще на
земле, и да благословит бог пути ваши!
Старец поднял руку и хотел было с места перекрестить Ивана Федоровича. Но
тот вдруг встал со стула, подошел к нему, принял его благословение и,
поцеловав его руку, вернулся молча на свое место. Вид его был тверд и
серьезен. Поступок этот, да и весь предыдущий, неожиданный от Ивана
Федоровича, разговор со старцем как-то всех поразили своею загадочностью и
даже какою-то торжественностью, так что все на минуту было примолкли, а в
лице Алеши выразился почти испуг. Но Миусов вдруг вскинул плечами, и в ту
же минуту Федор Павлович вскочил со стула.
-- Божественный и святейший старец! -- вскричал он, указывая на Ивана
Федоровича: -- Это мой сын, плоть от плоти моея, любимейшая плоть моя! Это
мой почтительнейший, так-сказать, Карл Мор. а вот этот сейчас вошедший сын,
Дмитрий Федорович, и против которого у вас управы ищу, -- это уж
непочтительнейший Франц Мор, -- оба из Разбойников Шиллера, а я, я сам в
таком случае уж Regierender Graf von Moor! Рассудите и спасите! Нуждаемся
не только в молитвах, но и в пророчествах ваших.
-- Говорите без юродства и не начинайте оскорблением домашних ваших. --
ответил старец слабым изнеможенным голосом. Он видимо уставал, чем далее,
тем более, и приметно лишался сил.
-- Недостойная комедия, которую я предчувствовал еще идя сюда! --
воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. --
Простите, преподобный отец, -- обратился он к с
Иван Федорович.
-- Позвольте, -- неожиданно крикнул вдруг Дмитрий Федорович, -- чтобы не
ослышаться: "Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано
самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника!"
Так или не так?
-- Точно так, -- сказал отец Паисий.
-- Запомню.
Произнеся это, Дмитрий Федорович так же внезапно умолк, как внезапно влетел
в разговор. Все посмотрели на него с любопытством.
-- Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссякновения у
людей веры в бессмертие души их? -- спросил вдруг старец Ивана Федоровича.
-- Да, я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия.
-- Блаженны вы, коли так веруете, или уже очень несчастны!
-- Почему несчастен? -- улыбнулся Иван Федорович.
-- Потому что по всей вероятности не веруете сами ни в бессмертие вашей
души, ни даже в то, что написали о церкви и о церковном вопросе.
-- Может быть вы правы!.. Но всђ же я и не совсем шутил... -- вдруг странно
признался, впрочем быстро покраснев, Иван Федорович.
-- Не совсем шутили, это истинно. Идея эта еще не решена в вашем сердце и
мучает его. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы
тоже от отчаяния. Пока с отчаяния и вы забавляетесь -- и журнальными
статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью
сердца усмехаясь ей про себя... В вас этот вопрос не решен и в этом ваше
великое горе, ибо настоятельно требует разрешения...
-- А может ли быть он во мне решен? Решен в сторону положительную? --
продолжал странно спрашивать Иван Федорович, всђ с какою-то необъяснимою
улыбкой смотря на старца.
-- Если не может решиться в положительную, то никогда не решится и в
отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука
его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такою
мукой мучиться, "горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на
небесех есть". Дай вам бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас еще на
земле, и да благословит бог пути ваши!
Старец поднял руку и хотел было с места перекрестить Ивана Федоровича. Но
тот вдруг встал со стула, подошел к нему, принял его благословение и,
поцеловав его руку, вернулся молча на свое место. Вид его был тверд и
серьезен. Поступок этот, да и весь предыдущий, неожиданный от Ивана
Федоровича, разговор со старцем как-то всех поразили своею загадочностью и
даже какою-то торжественностью, так что все на минуту было примолкли, а в
лице Алеши выразился почти испуг. Но Миусов вдруг вскинул плечами, и в ту
же минуту Федор Павлович вскочил со стула.
-- Божественный и святейший старец! -- вскричал он, указывая на Ивана
Федоровича: -- Это мой сын, плоть от плоти моея, любимейшая плоть моя! Это
мой почтительнейший, так-сказать, Карл Мор. а вот этот сейчас вошедший сын,
Дмитрий Федорович, и против которого у вас управы ищу, -- это уж
непочтительнейший Франц Мор, -- оба из Разбойников Шиллера, а я, я сам в
таком случае уж Regierender Graf von Moor! Рассудите и спасите! Нуждаемся
не только в молитвах, но и в пророчествах ваших.
-- Говорите без юродства и не начинайте оскорблением домашних ваших. --
ответил старец слабым изнеможенным голосом. Он видимо уставал, чем далее,
тем более, и приметно лишался сил.
-- Недостойная комедия, которую я предчувствовал еще идя сюда! --
воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. --
Простите, преподобный отец, -- обратился он к с