енного, предупредить замышляющего и
возродить падшего. Правда, -- усмехнулся старец, -- теперь общество
христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но
так как они не оскудевают, то и пребывает всђ же незыблемо, в ожидании
своего полного преображения из общества, как союза почти еще языческого, во
единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в
конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться! И нечего смущать себя
временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости божией, в
предвидении его и в любви его. И чт[OACUTE] по расчету человеческому может
быть еще и весьма отдаленно, то по предопределению божьему может быть уже
стоит накануне своего появления, при дверях. Сие последнее буди, буди.
-- Буди! буди! -- благоговейно и сурово подтвердил отец Паисий.
-- Странно, в высшей степени странно! -- произнес Миусов и не то что с
горячностью, а как бы с затаенным каким-то негодованием.
-- Чт[OACUTE] же кажется вам столь странным? -- осторожно осведомился отец
Иосиф.
-- Да что же это в самом деле такое? -- воскликнул Миусов. как бы вдруг
прорвавшись: -- устраняется на земле государство, а церковь возводится на
степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это
архи-ультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!
-- Совершенно обратное изволите понимать! -- строго проговорил отец Паисий,
-- не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То
третье диаволово искушение! А напротив государство обращается в церковь,
восходит до церкви и становится церковью на всей земле, -- что совершенно
уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть
лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия
воссияет.
Миусов внушительно помолчал. Вся фигура его выразила собою необыкновенное
собственное достоинство. Свысока-снисходительная улыбка показалась на его
губах. Алеша следил за всем с сильно бьющимся сердцем. Весь этот разговор
взволновал его до основания. Он случайно взглянул на Ракитина; тот стоял
неподвижно на своем прежнем месте у двери, внимательно вслушиваясь и
всматриваясь, хотя и опустив глаза. Но по оживленному румянцу на его щеках
Алеша догадался, что и Ракитин взволнован, кажется, не меньше его; Алеша
знал, чем он взволнован.
-- Позвольте мне сообщить вам один маленький анекдот, господа, --
внушительно и с каким-то особенно осанистым видом проговорил вдруг Миусов.
-- В Париже, уже несколько лет тому, вскоре после декабрьского переворота,
мне пришлось однажды, делая по знакомству визит одному очень-очень важному
и управляющему тогда лицу, повстречать у него одного прелюбопытнейшего
господина. Был этот индивидуум не то что сыщиком, а в роде управляющего
целою командой политических сыщиков, -- в своем роде довольно влиятельная
должность. Придравшись к случаю, я, из чрезвычайного любопытства,
разговорился с ним; а так как он принят был не по знакомству, а как
подчиненный чиновник, пришедший с известного рода рапортом, то, видя с
своей стороны, как я принят у его начальника, он удостоил меня некоторою
откровенностию, -- ну, разумеется в известной степени, то-есть скорее был
вежлив, чем откровенен, именно как французы умеют быть вежливыми, тем
более, что видел во мне иностранца. Но я его очень понял. Тема шла о
социалистах-революционерах, которых тогда между прочим преследовали.
Опуская главную суть разговора, приведу лишь одно любопытнейшее замеч
возродить падшего. Правда, -- усмехнулся старец, -- теперь общество
христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но
так как они не оскудевают, то и пребывает всђ же незыблемо, в ожидании
своего полного преображения из общества, как союза почти еще языческого, во
единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в
конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться! И нечего смущать себя
временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости божией, в
предвидении его и в любви его. И чт[OACUTE] по расчету человеческому может
быть еще и весьма отдаленно, то по предопределению божьему может быть уже
стоит накануне своего появления, при дверях. Сие последнее буди, буди.
-- Буди! буди! -- благоговейно и сурово подтвердил отец Паисий.
-- Странно, в высшей степени странно! -- произнес Миусов и не то что с
горячностью, а как бы с затаенным каким-то негодованием.
-- Чт[OACUTE] же кажется вам столь странным? -- осторожно осведомился отец
Иосиф.
-- Да что же это в самом деле такое? -- воскликнул Миусов. как бы вдруг
прорвавшись: -- устраняется на земле государство, а церковь возводится на
степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это
архи-ультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!
-- Совершенно обратное изволите понимать! -- строго проговорил отец Паисий,
-- не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То
третье диаволово искушение! А напротив государство обращается в церковь,
восходит до церкви и становится церковью на всей земле, -- что совершенно
уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть
лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия
воссияет.
Миусов внушительно помолчал. Вся фигура его выразила собою необыкновенное
собственное достоинство. Свысока-снисходительная улыбка показалась на его
губах. Алеша следил за всем с сильно бьющимся сердцем. Весь этот разговор
взволновал его до основания. Он случайно взглянул на Ракитина; тот стоял
неподвижно на своем прежнем месте у двери, внимательно вслушиваясь и
всматриваясь, хотя и опустив глаза. Но по оживленному румянцу на его щеках
Алеша догадался, что и Ракитин взволнован, кажется, не меньше его; Алеша
знал, чем он взволнован.
-- Позвольте мне сообщить вам один маленький анекдот, господа, --
внушительно и с каким-то особенно осанистым видом проговорил вдруг Миусов.
-- В Париже, уже несколько лет тому, вскоре после декабрьского переворота,
мне пришлось однажды, делая по знакомству визит одному очень-очень важному
и управляющему тогда лицу, повстречать у него одного прелюбопытнейшего
господина. Был этот индивидуум не то что сыщиком, а в роде управляющего
целою командой политических сыщиков, -- в своем роде довольно влиятельная
должность. Придравшись к случаю, я, из чрезвычайного любопытства,
разговорился с ним; а так как он принят был не по знакомству, а как
подчиненный чиновник, пришедший с известного рода рапортом, то, видя с
своей стороны, как я принят у его начальника, он удостоил меня некоторою
откровенностию, -- ну, разумеется в известной степени, то-есть скорее был
вежлив, чем откровенен, именно как французы умеют быть вежливыми, тем
более, что видел во мне иностранца. Но я его очень понял. Тема шла о
социалистах-революционерах, которых тогда между прочим преследовали.
Опуская главную суть разговора, приведу лишь одно любопытнейшее замеч