ание,
которое у этого господчика вдруг вырвалось: "мы, -- сказал он, --
собственно этих всех социалистов--анархистов, безбожников и революционеров,
не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть
из них, хотя и немного, несколько особенных людей: это в бога верующие и
христиане, а в то же время и социалисты. Вот этих-то мы больше всех
опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее
социалиста-безбожника". Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у вас,
господа, они мне как-то вдруг припомнились...
-- То-есть вы их прикладываете к нам и в нас видите социалистов? -- прямо и
без обиняков спросил отец Паисий. Но прежде чем Петр Александрович
сообразил дать ответ, отворилась дверь и вошел столь опоздавший Дмитрий
Федорович. Его и вправду как бы перестали ждать, и внезапное появление его
произвело, в первый момент, даже некоторое удивление.
VI. ЗАЧЕМ ЖИВЕТ ТАКОЙ ЧЕЛОВЕК!
Дмитрий Федорович, двадцати восьми летний молодой человек, среднего роста и
приятного лица, казался однако же гораздо старее своих лет. Был он
мускулист и в нем можно было угадывать значительную физическую силу, тем не
менее в лице его выражалось как бы нечто болезненное. Лицо его было
худощаво, щеки ввалились, цвет же их отливал какою-то нездоровою желтизной.
Довольно большие темные глаза на выкате смотрели, хотя повидимому и с
твердым упорством, но как-то неопределенно. Даже когда он волновался и
говорил с раздражением, взгляд его как бы не повиновался его внутреннему
настроению и выражал что-то другое, иногда совсем не соответствующее
настоящей минуте. "Трудно узнать, о чем он думает", отзывались иной раз
разговаривавшие с ним. Иные, видевшие в его глазах что-то задумчивое и
угрюмое, случалось, вдруг поражались внезапным смехом его,
свидетельствовавшим о веселых и игривых мыслях, бывших в нем именно в то
время, когда он смотрел с такою угрюмостью. Впрочем некоторая болезненность
его лица в настоящую минуту могла быть понятна: все знали или слышали о
чрезвычайно тревожной и "кутящей" жизни, которой он именно в последнее
время у нас предавался, равно как всем известно было и то необычайное
раздражение, до которого он достиг в ссорах со своим отцом из-за спорных
денег. По городу ходило уже об этом несколько анекдотов. Правда, что он и
от природы был раздражителен, "ума отрывистого и неправильного", как
характерно выразился о нем у нас наш мировой судья Семен Иванович
Качальников в одном собрании. Вошел он безукоризненно и щегольски одетый, в
застегнутом сюртуке, в черных перчатках и с цилиндром в руках. Как военный
недавно в отставке, он носил усы и брил пока бороду. Темнорусые волосы его
были коротко обстрижены и зачесаны как-то височками вперед. Шагал он
решительно, широко, по-фрунтовому. На мгновение остановился он на пороге и,
окинув всех взглядом, прямо направился к старцу, угадав в нем хозяина. Он
глубоко поклонился ему и попросил благословения. Старец привстав
благословил его; Дмитрий Федорович почтительно поцеловал его руку и с
необыкновенным волнением, почти с раздражением произнес:
-- Простите великодушно за то, что заставил столько ждать. Но слуга
Смердяков, посланный батюшкою, на настойчивый мой вопрос о времени, ответил
мне два раза самым решительным тоном, что назначено в час. Теперь я вдруг
узнаю...
-- Не беспокойтесь, -- перебил старец, -- ничего, несколько замешкались, не
беда...
-- Чрезвычайно вам благодарен и менее не мог ожидать от вашей доброты. --
О
которое у этого господчика вдруг вырвалось: "мы, -- сказал он, --
собственно этих всех социалистов--анархистов, безбожников и революционеров,
не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть
из них, хотя и немного, несколько особенных людей: это в бога верующие и
христиане, а в то же время и социалисты. Вот этих-то мы больше всех
опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее
социалиста-безбожника". Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у вас,
господа, они мне как-то вдруг припомнились...
-- То-есть вы их прикладываете к нам и в нас видите социалистов? -- прямо и
без обиняков спросил отец Паисий. Но прежде чем Петр Александрович
сообразил дать ответ, отворилась дверь и вошел столь опоздавший Дмитрий
Федорович. Его и вправду как бы перестали ждать, и внезапное появление его
произвело, в первый момент, даже некоторое удивление.
VI. ЗАЧЕМ ЖИВЕТ ТАКОЙ ЧЕЛОВЕК!
Дмитрий Федорович, двадцати восьми летний молодой человек, среднего роста и
приятного лица, казался однако же гораздо старее своих лет. Был он
мускулист и в нем можно было угадывать значительную физическую силу, тем не
менее в лице его выражалось как бы нечто болезненное. Лицо его было
худощаво, щеки ввалились, цвет же их отливал какою-то нездоровою желтизной.
Довольно большие темные глаза на выкате смотрели, хотя повидимому и с
твердым упорством, но как-то неопределенно. Даже когда он волновался и
говорил с раздражением, взгляд его как бы не повиновался его внутреннему
настроению и выражал что-то другое, иногда совсем не соответствующее
настоящей минуте. "Трудно узнать, о чем он думает", отзывались иной раз
разговаривавшие с ним. Иные, видевшие в его глазах что-то задумчивое и
угрюмое, случалось, вдруг поражались внезапным смехом его,
свидетельствовавшим о веселых и игривых мыслях, бывших в нем именно в то
время, когда он смотрел с такою угрюмостью. Впрочем некоторая болезненность
его лица в настоящую минуту могла быть понятна: все знали или слышали о
чрезвычайно тревожной и "кутящей" жизни, которой он именно в последнее
время у нас предавался, равно как всем известно было и то необычайное
раздражение, до которого он достиг в ссорах со своим отцом из-за спорных
денег. По городу ходило уже об этом несколько анекдотов. Правда, что он и
от природы был раздражителен, "ума отрывистого и неправильного", как
характерно выразился о нем у нас наш мировой судья Семен Иванович
Качальников в одном собрании. Вошел он безукоризненно и щегольски одетый, в
застегнутом сюртуке, в черных перчатках и с цилиндром в руках. Как военный
недавно в отставке, он носил усы и брил пока бороду. Темнорусые волосы его
были коротко обстрижены и зачесаны как-то височками вперед. Шагал он
решительно, широко, по-фрунтовому. На мгновение остановился он на пороге и,
окинув всех взглядом, прямо направился к старцу, угадав в нем хозяина. Он
глубоко поклонился ему и попросил благословения. Старец привстав
благословил его; Дмитрий Федорович почтительно поцеловал его руку и с
необыкновенным волнением, почти с раздражением произнес:
-- Простите великодушно за то, что заставил столько ждать. Но слуга
Смердяков, посланный батюшкою, на настойчивый мой вопрос о времени, ответил
мне два раза самым решительным тоном, что назначено в час. Теперь я вдруг
узнаю...
-- Не беспокойтесь, -- перебил старец, -- ничего, несколько замешкались, не
беда...
-- Чрезвычайно вам благодарен и менее не мог ожидать от вашей доброты. --
О