я и подала на меня, чтобы по этим векселям меня
засадить, если я уж слишком буду приставать к вам в расчетах по имуществу.
Вы же теперь меня упрекаете тем, что я имею слабость к этой госпоже, тогда
как сами же учили ее заманить меня! Ведь она прямо в глаза рассказывает,
сама мне рассказывала, над вами смеясь! Засадить же вы меня хотите только
потому что меня к ней же ревнуете, потому что сами вы приступать начали к
этой женщине со своею любовью, и мне это опять-таки всђ известно, и
опять-таки она смеялась, -- слышите, -- смеясь над вами пересказывала. Так
вот вам. святые люди, этот человек, этот упрекающий развратного сына отец!
Господа свидетели, простите гнев мой, но я предчувствовал, что этот
коварный старик созвал всех вас сюда на скандал. Я пошел с тем, чтобы
простить, если б он протянул мне руку, простить и прощения просить! Но так
как он оскорбил сию минуту не только меня, но и благороднейшую девицу,
которой даже имени не смею произнести всуе из благоговения к ней, то и
решился обнаружить всю его игру публично, хотя бы он и отец мой!..
Он не мог более продолжать. Глаза его сверкали, он дышал трудно. Но и все в
кельи были взволнованы. Все кроме старца с беспокойством встали со своих
мест. Отцы иеромонахи смотрели сурово, но ждали однако воли старца. Тот же
сидел совсем уже бледный, но не от волнения, а от болезненного бессилия.
Умоляющая улыбка светилась на губах его; он изредка подымал руку, как бы
желая остановить беснующихся, и уж конечно одного жеста его было бы
достаточно, чтобы сцена была прекращена; но он сам как будто чего-то еще
выжидал и пристально приглядывался, как бы желая что-то еще понять, как бы
еще не уяснив себе чего-то. Наконец Петр Александрович Миусов окончательно
почувствовал себя униженным и опозоренным.
-- В происшедшем скандале мы все виноваты! -- горячо проговорил он, -- но я
всђ же ведь не предчувствовал, идя сюда, хотя и знал, с кем имею дело...
Это надо кончить сейчас же! Ваше преподобие, поверьте, что я всех
обнаруженных здесь подробностей в точности не знал, не хотел им верить и
только теперь в первый раз узнаю... Отец ревнует сына к скверного поведения
женщине и сам с этою же тварью сговаривается засадить сына в тюрьму... И
вот в такой-то компании меня принудили сюда явиться... Я обманут, я заявляю
всем, что обманут не меньше других...
-- Дмитрий Федорович! -- завопил вдруг каким-то не своим голосом Федор
Павлович, -- если бы только вы не мой сын, то я в ту же минуту вызвал бы
вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок!
через платок! -- кончил он, топая обеими ногами.
Есть у старых лгунов, всю жизнь свою проактерствовавших, минуты, когда они
до того зарисуются, что уже воистину дрожат и плачут от волнения, несмотря
на то, что даже в это самое мгновение (или секунду только спустя) могли бы
сами шепнуть себе: "ведь ты лжешь, старый бесстыдник, ведь ты актер и
теперь, несмотря на весь твой "святой" гнев и "святую" минуту гнева".
Дмитрий Федорович страшно нахмурился и с невыразимым презрением поглядел на
отца:
-- Я думал... я думал, -- как-то тихо и сдержанно проговорил он, -- что
приеду на родину с ангелом души моей, невестою моей, чтобы лелеять его
старость, а вижу лишь развратного сладострастника и подлейшего комедианта!
-- На дуэль! -- завопил опять старикашка, задыхаясь и брызгаясь с каждым
словом слюной. -- А вы, Петр Александрович Миусов, знайте, сударь, что
может быть во всем вашем роде нет и не было выше
засадить, если я уж слишком буду приставать к вам в расчетах по имуществу.
Вы же теперь меня упрекаете тем, что я имею слабость к этой госпоже, тогда
как сами же учили ее заманить меня! Ведь она прямо в глаза рассказывает,
сама мне рассказывала, над вами смеясь! Засадить же вы меня хотите только
потому что меня к ней же ревнуете, потому что сами вы приступать начали к
этой женщине со своею любовью, и мне это опять-таки всђ известно, и
опять-таки она смеялась, -- слышите, -- смеясь над вами пересказывала. Так
вот вам. святые люди, этот человек, этот упрекающий развратного сына отец!
Господа свидетели, простите гнев мой, но я предчувствовал, что этот
коварный старик созвал всех вас сюда на скандал. Я пошел с тем, чтобы
простить, если б он протянул мне руку, простить и прощения просить! Но так
как он оскорбил сию минуту не только меня, но и благороднейшую девицу,
которой даже имени не смею произнести всуе из благоговения к ней, то и
решился обнаружить всю его игру публично, хотя бы он и отец мой!..
Он не мог более продолжать. Глаза его сверкали, он дышал трудно. Но и все в
кельи были взволнованы. Все кроме старца с беспокойством встали со своих
мест. Отцы иеромонахи смотрели сурово, но ждали однако воли старца. Тот же
сидел совсем уже бледный, но не от волнения, а от болезненного бессилия.
Умоляющая улыбка светилась на губах его; он изредка подымал руку, как бы
желая остановить беснующихся, и уж конечно одного жеста его было бы
достаточно, чтобы сцена была прекращена; но он сам как будто чего-то еще
выжидал и пристально приглядывался, как бы желая что-то еще понять, как бы
еще не уяснив себе чего-то. Наконец Петр Александрович Миусов окончательно
почувствовал себя униженным и опозоренным.
-- В происшедшем скандале мы все виноваты! -- горячо проговорил он, -- но я
всђ же ведь не предчувствовал, идя сюда, хотя и знал, с кем имею дело...
Это надо кончить сейчас же! Ваше преподобие, поверьте, что я всех
обнаруженных здесь подробностей в точности не знал, не хотел им верить и
только теперь в первый раз узнаю... Отец ревнует сына к скверного поведения
женщине и сам с этою же тварью сговаривается засадить сына в тюрьму... И
вот в такой-то компании меня принудили сюда явиться... Я обманут, я заявляю
всем, что обманут не меньше других...
-- Дмитрий Федорович! -- завопил вдруг каким-то не своим голосом Федор
Павлович, -- если бы только вы не мой сын, то я в ту же минуту вызвал бы
вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок!
через платок! -- кончил он, топая обеими ногами.
Есть у старых лгунов, всю жизнь свою проактерствовавших, минуты, когда они
до того зарисуются, что уже воистину дрожат и плачут от волнения, несмотря
на то, что даже в это самое мгновение (или секунду только спустя) могли бы
сами шепнуть себе: "ведь ты лжешь, старый бесстыдник, ведь ты актер и
теперь, несмотря на весь твой "святой" гнев и "святую" минуту гнева".
Дмитрий Федорович страшно нахмурился и с невыразимым презрением поглядел на
отца:
-- Я думал... я думал, -- как-то тихо и сдержанно проговорил он, -- что
приеду на родину с ангелом души моей, невестою моей, чтобы лелеять его
старость, а вижу лишь развратного сладострастника и подлейшего комедианта!
-- На дуэль! -- завопил опять старикашка, задыхаясь и брызгаясь с каждым
словом слюной. -- А вы, Петр Александрович Миусов, знайте, сударь, что
может быть во всем вашем роде нет и не было выше