спокойно
и не смигнув глазом произнес Иван Федорович.
-- Вы серьезно? -- пристально глянул на него Миусов.
-- Если бы всђ стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и
непослушного, а не рубила бы тогда голов, -- продолжал Иван Федорович. -- Я
вас спрашиваю, куда бы пошел отлученный? Ведь тогда он должен был бы не
только от людей, как теперь, но и от Христа уйти. Ведь он своим
преступлением восстал бы не только на людей, но и на церковь Христову. Это
и теперь конечно так в строгом смысле, но всђ-таки не объявлено, и совесть
нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки:
"Украл дескать, но не на церковь иду, Христу не враг", вот что говорит себе
нынешний преступник сплошь да рядом, ну а тогда, когда церковь станет на
место государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разве с отрицанием
всей церкви на всей земле: "Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все
ложная церковь, я один убийца и вор -- справедливая христианская церковь".
Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств
не часто бывающих. Теперь с другой стороны возьмите взгляд самой церкви на
преступление: разве не должен он измениться против теперешнего, почти
языческого, и из механического отсечения зараженного члена, как делается
ныне для охранения общества, преобразиться, и уже вполне и не ложно, в идею
о возрождении вновь человека, о воскресении его и спасении его...
-- То-есть что же это такое? Я опять перестаю понимать,-- перебил Миусов,
-- опять какая-то мечта. Что-то бесформенное, да и понять нельзя. Как это
отлучение, что за отлучение? Я подозреваю, вы просто потешаетесь, Иван
Федорович.
-- Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, -- заговорил вдруг старец, и
все разом к нему обратились; -- ведь если бы теперь не было Христовой
церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже
кары за него потом, то-есть кары настоящей, не механической, как они
сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а
настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и
умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
-- Как же так, позвольте узнать? -- с живейшим любопытством спросил Миусов.
-- Это вот как, -- начал старец. -- Все эти ссылки в работы, а прежде с
битьем, никого не исправляют, а главное почти никакого преступника и не
устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем
более нарастает. Ведь вы с этим должны же согласиться. И выходит, что
общество таким образом совсем не охранено, ибо хоть и отсекается вредный
член механически и ссылается далеко, с глаз долой, но на его место тотчас
же появляется другой преступник, а может и два другие. Если что и охраняет
общество даже в наше время, и даже самого преступника исправляет и в
другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон
Христов, сказывающийся в сознании собственной совести. Только сознав свою
вину как сын Христова общества, то-есть церкви, он сознает и вину свою пред
самим обществом, то-есть пред церковью. Таким образом, пред одною только
церковью современный преступник и способен сознать вину свою, а не то что
пред государством. Вот если бы суд принадлежал обществу как церкви, тогда
бы оно знало, кого воротить из отлучения и опять приобщить к себе. Теперь
же церковь, не имея никакого деятельного суда, а имея лишь возможность
одного нравственного осуждения, от деятельной
и не смигнув глазом произнес Иван Федорович.
-- Вы серьезно? -- пристально глянул на него Миусов.
-- Если бы всђ стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и
непослушного, а не рубила бы тогда голов, -- продолжал Иван Федорович. -- Я
вас спрашиваю, куда бы пошел отлученный? Ведь тогда он должен был бы не
только от людей, как теперь, но и от Христа уйти. Ведь он своим
преступлением восстал бы не только на людей, но и на церковь Христову. Это
и теперь конечно так в строгом смысле, но всђ-таки не объявлено, и совесть
нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки:
"Украл дескать, но не на церковь иду, Христу не враг", вот что говорит себе
нынешний преступник сплошь да рядом, ну а тогда, когда церковь станет на
место государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разве с отрицанием
всей церкви на всей земле: "Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все
ложная церковь, я один убийца и вор -- справедливая христианская церковь".
Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств
не часто бывающих. Теперь с другой стороны возьмите взгляд самой церкви на
преступление: разве не должен он измениться против теперешнего, почти
языческого, и из механического отсечения зараженного члена, как делается
ныне для охранения общества, преобразиться, и уже вполне и не ложно, в идею
о возрождении вновь человека, о воскресении его и спасении его...
-- То-есть что же это такое? Я опять перестаю понимать,-- перебил Миусов,
-- опять какая-то мечта. Что-то бесформенное, да и понять нельзя. Как это
отлучение, что за отлучение? Я подозреваю, вы просто потешаетесь, Иван
Федорович.
-- Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, -- заговорил вдруг старец, и
все разом к нему обратились; -- ведь если бы теперь не было Христовой
церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже
кары за него потом, то-есть кары настоящей, не механической, как они
сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а
настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и
умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
-- Как же так, позвольте узнать? -- с живейшим любопытством спросил Миусов.
-- Это вот как, -- начал старец. -- Все эти ссылки в работы, а прежде с
битьем, никого не исправляют, а главное почти никакого преступника и не
устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем
более нарастает. Ведь вы с этим должны же согласиться. И выходит, что
общество таким образом совсем не охранено, ибо хоть и отсекается вредный
член механически и ссылается далеко, с глаз долой, но на его место тотчас
же появляется другой преступник, а может и два другие. Если что и охраняет
общество даже в наше время, и даже самого преступника исправляет и в
другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон
Христов, сказывающийся в сознании собственной совести. Только сознав свою
вину как сын Христова общества, то-есть церкви, он сознает и вину свою пред
самим обществом, то-есть пред церковью. Таким образом, пред одною только
церковью современный преступник и способен сознать вину свою, а не то что
пред государством. Вот если бы суд принадлежал обществу как церкви, тогда
бы оно знало, кого воротить из отлучения и опять приобщить к себе. Теперь
же церковь, не имея никакого деятельного суда, а имея лишь возможность
одного нравственного осуждения, от деятельной