ерценштубе, и вот знаменитый врач с чрезвычайною
резкостью окритиковал везде его лечение. Под конец даже, являясь к
больному, прямо спрашивал: "Ну, кто вас здесь пачкал, Герценштубе? Хе-хе!"
Доктор Герценштубе конечно всђ это узнал. И вот все три врача появились
один за другим для опроса. Доктор Герценштубе прямо заявил, что
"ненормальность умственных способностей подсудимого усматривается сама
собой". Затем, представив свои соображения, которые я здесь опускаю, он
прибавил, что ненормальность эта усматривается, главное, не только из
прежних многих поступков подсудимого, но и теперь, в сию даже минуту, и
когда его попросили объяснить, в чем же усматривается теперь, в сию-то
минуту, то старик-доктор со всею прямотой своего простодушия указал на то,
что подсудимый, войдя в залу, "имел необыкновенный и чудный по
обстоятельствам вид, шагал вперед как солдат и держал глаза впереди себя,
упираясь, тогда как вернее было ему смотреть налево, где в публике сидят
дамы, ибо он был большой любитель прекрасного пола и должен был очень много
думать о том, что теперь о нем скажут дамы", заключил старичок своим
своеобразным языком. Надо прибавить, что он говорил по-русски много и
охотно, но как-то у него каждая фраза выходила на немецкий манер, что
впрочем никогда не смущало его, ибо он всю жизнь имел слабость считать свою
русскую речь за образцовую, "за лучшую, чем даже у русских", и даже очень
любил прибегать к русским пословицам, уверяя каждый раз, что русские
пословицы лучшие и выразительнейшие изо всех пословиц в мире. Замечу еще,
что он, в разговоре, от рассеянности ли какой, часто забывал слова самые
обычные, которые отлично знал, но которые вдруг почему-то у него из ума
выскакивали. То же самое впрочем бывало, когда он говорил по-немецки, и при
этом всегда махал рукой пред лицом своим, как бы ища ухватить потерянное
словечко, и уж никто не мог бы принудить его продолжать начатую речь,
прежде чем он не отыщет пропавшего слова. Замечание его насчет того, что
подсудимый войдя должен был бы посмотреть на дам, вызвало игривый шепот в
публике. Старичка нашего очень у нас любили все дамы, знали тоже, что он,
холостой всю жизнь человек, благочестивый и целомудренный, на женщин
смотрел как на высшие и идеальные существа. А потому неожиданное замечание
его всем показалось ужасно странным.
Московский доктор, спрошенный в свою очередь, резко и настойчиво
подтвердил, что считает умственное состояние подсудимого за ненормальное,
"даже в высшей степени". Он много и умно говорил про "афект" и "манию" и
выводил, что по всем собранным данным подсудимый пред своим арестом за
несколько еще дней находился в несомненном болезненном афекте, и если
совершил преступление, то хотя и сознавая его, но почти невольно, совсем не
имея сил бороться с болезненным нравственным влечением, им овладевшим. Но
кроме афекта, доктор усматривал и манию, что уже пророчило впереди, по его
словам, прямую дорогу к совершенному уже помешательству. (NB. Я передаю
своими словами, доктор же изъяснялся очень ученым и специальным языком.)
"Все действия его наоборот здравому смыслу и логике", продолжал он. -- "Уже
не говорю о том, чего не видал, то есть о самом преступлении и всей этой
катастрофе, но даже третьего дня, во время разговора со мной, у него был
необъяснимый неподвижный взгляд. Неожиданный смех, когда вовсе его не надо.
Непонятное постоянное раздражение, странные слова: "Бернар, эфика" и
другие, которых не надо". Но особенно усматривал
резкостью окритиковал везде его лечение. Под конец даже, являясь к
больному, прямо спрашивал: "Ну, кто вас здесь пачкал, Герценштубе? Хе-хе!"
Доктор Герценштубе конечно всђ это узнал. И вот все три врача появились
один за другим для опроса. Доктор Герценштубе прямо заявил, что
"ненормальность умственных способностей подсудимого усматривается сама
собой". Затем, представив свои соображения, которые я здесь опускаю, он
прибавил, что ненормальность эта усматривается, главное, не только из
прежних многих поступков подсудимого, но и теперь, в сию даже минуту, и
когда его попросили объяснить, в чем же усматривается теперь, в сию-то
минуту, то старик-доктор со всею прямотой своего простодушия указал на то,
что подсудимый, войдя в залу, "имел необыкновенный и чудный по
обстоятельствам вид, шагал вперед как солдат и держал глаза впереди себя,
упираясь, тогда как вернее было ему смотреть налево, где в публике сидят
дамы, ибо он был большой любитель прекрасного пола и должен был очень много
думать о том, что теперь о нем скажут дамы", заключил старичок своим
своеобразным языком. Надо прибавить, что он говорил по-русски много и
охотно, но как-то у него каждая фраза выходила на немецкий манер, что
впрочем никогда не смущало его, ибо он всю жизнь имел слабость считать свою
русскую речь за образцовую, "за лучшую, чем даже у русских", и даже очень
любил прибегать к русским пословицам, уверяя каждый раз, что русские
пословицы лучшие и выразительнейшие изо всех пословиц в мире. Замечу еще,
что он, в разговоре, от рассеянности ли какой, часто забывал слова самые
обычные, которые отлично знал, но которые вдруг почему-то у него из ума
выскакивали. То же самое впрочем бывало, когда он говорил по-немецки, и при
этом всегда махал рукой пред лицом своим, как бы ища ухватить потерянное
словечко, и уж никто не мог бы принудить его продолжать начатую речь,
прежде чем он не отыщет пропавшего слова. Замечание его насчет того, что
подсудимый войдя должен был бы посмотреть на дам, вызвало игривый шепот в
публике. Старичка нашего очень у нас любили все дамы, знали тоже, что он,
холостой всю жизнь человек, благочестивый и целомудренный, на женщин
смотрел как на высшие и идеальные существа. А потому неожиданное замечание
его всем показалось ужасно странным.
Московский доктор, спрошенный в свою очередь, резко и настойчиво
подтвердил, что считает умственное состояние подсудимого за ненормальное,
"даже в высшей степени". Он много и умно говорил про "афект" и "манию" и
выводил, что по всем собранным данным подсудимый пред своим арестом за
несколько еще дней находился в несомненном болезненном афекте, и если
совершил преступление, то хотя и сознавая его, но почти невольно, совсем не
имея сил бороться с болезненным нравственным влечением, им овладевшим. Но
кроме афекта, доктор усматривал и манию, что уже пророчило впереди, по его
словам, прямую дорогу к совершенному уже помешательству. (NB. Я передаю
своими словами, доктор же изъяснялся очень ученым и специальным языком.)
"Все действия его наоборот здравому смыслу и логике", продолжал он. -- "Уже
не говорю о том, чего не видал, то есть о самом преступлении и всей этой
катастрофе, но даже третьего дня, во время разговора со мной, у него был
необъяснимый неподвижный взгляд. Неожиданный смех, когда вовсе его не надо.
Непонятное постоянное раздражение, странные слова: "Бернар, эфика" и
другие, которых не надо". Но особенно усматривал