ки испорчено, и
Фетюкович, провожая его глазами, как бы говорил, указывая публике: "вот
дескать каковы ваши благородные обвинители!" Помню, не прошло и тут без
эпизода со стороны Мити: взбешенный тоном, с каким Ракитин выразился о
Грушеньке, он вдруг закричал со своего места: "Бернар!" Когда же
председатель, по окончании всего опроса Ракитина, обратился к подсудимому:
не желает ли он чего заметить со своей стороны, то Митя зычно крикнул:
-- Он у меня уже у подсудимого деньги таскал взаймы! Бернар презренный и
карьерист, и в бога не верует, преосвященного надул!
Митю, конечно, опять образумили за неистовство выражений, но г. Ракитин был
докончен. Не повезло и свидетельству штабс-капитана Снегирева, но уже
совсем от другой причины. Он предстал весь изорванный, в грязной одежде, в
грязных сапогах, и несмотря на все предосторожности и предварительную
"экспертизу", вдруг оказался совсем пьяненьким. На вопросы об обиде,
нанесенной ему Митей, вдруг отказался отвечать.
-- Бог с ними-с. Илюшечка не велел. Мне бог там заплатит-с.
-- Кто вам не велел говорить? Про кого вы упоминаете?
-- Илюшечка, сыночек мой: "Папочка, папочка, как он тебя унизил!" У камушка
произнес. Теперь помирает-с...
Штабс-капитан вдруг зарыдал и с розмаху бухнулся в ноги председателю. Его
поскорее вывели, при смехе публики. Подготовленное прокурором впечатление
не состоялось вовсе.
Защитник же продолжал пользоваться всеми средствами и всђ более и более
удивлял своим ознакомлением с делом до мельчайших подробностей. Так
например показание Трифона Борисовича произвело было весьма сильное
впечатление и уж конечно было чрезвычайно неблагоприятно для Мити. Он
именно, чуть не по пальцам, высчитал, что Митя, в первый приезд свой в
Мокрое, за месяц почти пред катастрофой, не мог истратить менее трех тысяч
или "разве без самого только малого. На одних этих цыганок сколько
раскидано! Нашим-то, нашим-то вшивым мужикам не то что "полтиною по улице
шибали", а по меньшей мере двадцатипятирублевыми бумажками дарили, меньше
не давали. А сколько у них тогда просто украли-с! Ведь кто украл, тот руки
своей не оставил, где же его поймать, вора-то-с, когда сами зря
разбрасывали! Ведь у нас народ разбойник, душу свою не хранят. А девкам-то,
девкам-то нашим деревенским что пошло! Разбогатели у нас с той поры, вот
чт[OACUTE]-с, прежде бедность была". Словом, он припомнил всякую издержку и
вывел всђ точно на счетах. Таким образом предположение о том, что истрачены
были лишь полторы тысячи, а другие отложены в ладонку, становилось
немыслимым. "Сам видел, в руках у них видел три тысячи как одну копеечку,
глазами созерцал, уж нам ли счету не понимать-с!" восклицал Трифон
Борисович, изо всех сил желая угодить "начальству". Но когда опрос перешел
к защитнику, тот, почти и не пробуя опровергать показание, вдруг завел речь
о том, что ямщик Тимофей и другой мужик Аким подняли в Мокром, в этот
первый кутеж, еще за месяц до ареста, сто рублей в сенях на полу,
оброненные Митей в хмельном виде, и представили их Трифону Борисовичу, а
тот дал им за это по рублю. "Ну так возвратили вы тогда эти сто рублей г.
Карамазову или нет?" Трифон Борисович как ни вилял, но после допроса
мужиков в найденной сторублевой сознался, прибавив только, что Дмитрию
Федоровичу тогда же свято всђ возвратил и вручил "по самой честности, и что
вот только оне сами будучи в то время совсем пьяными-с вряд ли это могут
припомнить". Но так как он всђ-таки до призыва свидетелей-му
Фетюкович, провожая его глазами, как бы говорил, указывая публике: "вот
дескать каковы ваши благородные обвинители!" Помню, не прошло и тут без
эпизода со стороны Мити: взбешенный тоном, с каким Ракитин выразился о
Грушеньке, он вдруг закричал со своего места: "Бернар!" Когда же
председатель, по окончании всего опроса Ракитина, обратился к подсудимому:
не желает ли он чего заметить со своей стороны, то Митя зычно крикнул:
-- Он у меня уже у подсудимого деньги таскал взаймы! Бернар презренный и
карьерист, и в бога не верует, преосвященного надул!
Митю, конечно, опять образумили за неистовство выражений, но г. Ракитин был
докончен. Не повезло и свидетельству штабс-капитана Снегирева, но уже
совсем от другой причины. Он предстал весь изорванный, в грязной одежде, в
грязных сапогах, и несмотря на все предосторожности и предварительную
"экспертизу", вдруг оказался совсем пьяненьким. На вопросы об обиде,
нанесенной ему Митей, вдруг отказался отвечать.
-- Бог с ними-с. Илюшечка не велел. Мне бог там заплатит-с.
-- Кто вам не велел говорить? Про кого вы упоминаете?
-- Илюшечка, сыночек мой: "Папочка, папочка, как он тебя унизил!" У камушка
произнес. Теперь помирает-с...
Штабс-капитан вдруг зарыдал и с розмаху бухнулся в ноги председателю. Его
поскорее вывели, при смехе публики. Подготовленное прокурором впечатление
не состоялось вовсе.
Защитник же продолжал пользоваться всеми средствами и всђ более и более
удивлял своим ознакомлением с делом до мельчайших подробностей. Так
например показание Трифона Борисовича произвело было весьма сильное
впечатление и уж конечно было чрезвычайно неблагоприятно для Мити. Он
именно, чуть не по пальцам, высчитал, что Митя, в первый приезд свой в
Мокрое, за месяц почти пред катастрофой, не мог истратить менее трех тысяч
или "разве без самого только малого. На одних этих цыганок сколько
раскидано! Нашим-то, нашим-то вшивым мужикам не то что "полтиною по улице
шибали", а по меньшей мере двадцатипятирублевыми бумажками дарили, меньше
не давали. А сколько у них тогда просто украли-с! Ведь кто украл, тот руки
своей не оставил, где же его поймать, вора-то-с, когда сами зря
разбрасывали! Ведь у нас народ разбойник, душу свою не хранят. А девкам-то,
девкам-то нашим деревенским что пошло! Разбогатели у нас с той поры, вот
чт[OACUTE]-с, прежде бедность была". Словом, он припомнил всякую издержку и
вывел всђ точно на счетах. Таким образом предположение о том, что истрачены
были лишь полторы тысячи, а другие отложены в ладонку, становилось
немыслимым. "Сам видел, в руках у них видел три тысячи как одну копеечку,
глазами созерцал, уж нам ли счету не понимать-с!" восклицал Трифон
Борисович, изо всех сил желая угодить "начальству". Но когда опрос перешел
к защитнику, тот, почти и не пробуя опровергать показание, вдруг завел речь
о том, что ямщик Тимофей и другой мужик Аким подняли в Мокром, в этот
первый кутеж, еще за месяц до ареста, сто рублей в сенях на полу,
оброненные Митей в хмельном виде, и представили их Трифону Борисовичу, а
тот дал им за это по рублю. "Ну так возвратили вы тогда эти сто рублей г.
Карамазову или нет?" Трифон Борисович как ни вилял, но после допроса
мужиков в найденной сторублевой сознался, прибавив только, что Дмитрию
Федоровичу тогда же свято всђ возвратил и вручил "по самой честности, и что
вот только оне сами будучи в то время совсем пьяными-с вряд ли это могут
припомнить". Но так как он всђ-таки до призыва свидетелей-му