немецкое остроумие. Старичок же любил острить.
-- О, д-да, и я то же говорю, -- упрямо подхватил он: -- один ум хорошо, а
два гораздо лучше. Но к нему другой с умом не пришел, а он и свой пустил...
Как это, куда он его пустил? Это слово -- куда он пустил свой ум, я забыл,
-- продолжал он, вертя рукой пред своими глазами, -- ах да, шпацирен.
-- Гулять?
-- Ну да, гулять, и я то же говорю. Вот ум его и пошел прогуливаться и
пришел в такое глубокое место, в котором и потерял себя. А между тем, это
был благодарный и чувствительный юноша, о, я очень помню его еще вот таким
малюткой, брошенным у отца в задний двор, когда он бегал по земле без
сапожек и с панталончиками на одной пуговке...
Какая-то чувствительная и проникновенная нотка послышалась вдруг в голосе
честного старичка. Фетюкович так и вздрогнул, как бы что-то предчувствуя, и
мигом привязался.
-- О, да, я сам был тогда еще молодой человек... Мне.., ну да. мне было
тогда сорок пять лет, а я только-что сюда приехал. И мне стало тогда жаль
мальчика, и я спросил себя: почему я не могу купить ему один фунт... Ну да,
чего фунт? Я забыл, как это называется... фунт того, что дети очень любят,
как это, -- ну, как это... -- замахал опять доктор руками, -- это на дереве
растет, и его собирают и всем дарят...
-- Яблоки?
-- О, н-не-е-ет! Фунт, фунт, яблоки десяток, а не фунт.... нет, их много и
всђ маленькие, кладут в рот и кр-р-рах!..
-- Орехи?
-- Ну да, орехи, и я то же говорю, -- самым спокойным образом, как бы вовсе
и не искал слова, подтвердил доктор, -- и я принес ему один фунт орехов,
ибо мальчику никогда и никто еще не приносил фунт орехов, и я поднял мой
палец и сказал ему: Мальчик! Gott der Vater, -- он засмеялся и говорит:
Gott der Vater. -- Gott der Sohn. Он еще засмеялся и лепетал: Gott der
Sohn. -- Gott der heilige Geist. Тогда он еще засмеялся и проговорил
сколько мог: Gott der heilige Geist. А я ушел. На третий день иду мимо, а
он кричит мне сам: "Дядя, Gott der Vater, Gott der Sohn", и только забыл
Gott der heilige Geist, но я ему вспомнил, и мне опять стало очень жаль
его. Но его увезли, и я более не видал его. И вот прошло двадцать три года,
я сижу в одно утро в моем кабинете, уже с белою головой, и вдруг входит
цветущий молодой человек, которого я никак не могу узнать, но он поднял
палец и смеясь говорит: "Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige
Gest!" Я сейчас приехал и пришел вас благодарить за фунт орехов; ибо мне
никто никогда не покупал тогда фунт орехов, а вы один купили мне фунт
орехов". И тогда я вспомнил мою счастливую молодость и бедного мальчика на
дворе без сапожек, и у меня повернулось сердце, и я сказал: Ты благодарный
молодой человек, ибо всю жизнь помнил тот фунт орехов, который я тебе
принес в твоем детстве. И я обнял его и благословил. И я заплакал. Он
смеялся, но он и плакал... ибо русский весьма часто смеется там, где надо
плакать. Но он и плакал, я видел это. А теперь, увы!..
-- И теперь плачу, немец, и теперь плачу, божий ты человек! -- крикнул
вдруг Митя со своего места.
Как бы там ни было, а анекдотик произвел в публике некоторое благоприятное
впечатление. Но главный эффект в пользу Мити произведен был показанием
Катерины Ивановны, о котором сейчас скажу. Да и вообще, когда начались
свидетели a decharge, то есть вызванные защитником, то судьба как бы вдруг
и даже серьезно улыбнулась Мите и -- что всего замечательнее -- неожиданно
даже для самой защиты. Но еще прежде Кат
-- О, д-да, и я то же говорю, -- упрямо подхватил он: -- один ум хорошо, а
два гораздо лучше. Но к нему другой с умом не пришел, а он и свой пустил...
Как это, куда он его пустил? Это слово -- куда он пустил свой ум, я забыл,
-- продолжал он, вертя рукой пред своими глазами, -- ах да, шпацирен.
-- Гулять?
-- Ну да, гулять, и я то же говорю. Вот ум его и пошел прогуливаться и
пришел в такое глубокое место, в котором и потерял себя. А между тем, это
был благодарный и чувствительный юноша, о, я очень помню его еще вот таким
малюткой, брошенным у отца в задний двор, когда он бегал по земле без
сапожек и с панталончиками на одной пуговке...
Какая-то чувствительная и проникновенная нотка послышалась вдруг в голосе
честного старичка. Фетюкович так и вздрогнул, как бы что-то предчувствуя, и
мигом привязался.
-- О, да, я сам был тогда еще молодой человек... Мне.., ну да. мне было
тогда сорок пять лет, а я только-что сюда приехал. И мне стало тогда жаль
мальчика, и я спросил себя: почему я не могу купить ему один фунт... Ну да,
чего фунт? Я забыл, как это называется... фунт того, что дети очень любят,
как это, -- ну, как это... -- замахал опять доктор руками, -- это на дереве
растет, и его собирают и всем дарят...
-- Яблоки?
-- О, н-не-е-ет! Фунт, фунт, яблоки десяток, а не фунт.... нет, их много и
всђ маленькие, кладут в рот и кр-р-рах!..
-- Орехи?
-- Ну да, орехи, и я то же говорю, -- самым спокойным образом, как бы вовсе
и не искал слова, подтвердил доктор, -- и я принес ему один фунт орехов,
ибо мальчику никогда и никто еще не приносил фунт орехов, и я поднял мой
палец и сказал ему: Мальчик! Gott der Vater, -- он засмеялся и говорит:
Gott der Vater. -- Gott der Sohn. Он еще засмеялся и лепетал: Gott der
Sohn. -- Gott der heilige Geist. Тогда он еще засмеялся и проговорил
сколько мог: Gott der heilige Geist. А я ушел. На третий день иду мимо, а
он кричит мне сам: "Дядя, Gott der Vater, Gott der Sohn", и только забыл
Gott der heilige Geist, но я ему вспомнил, и мне опять стало очень жаль
его. Но его увезли, и я более не видал его. И вот прошло двадцать три года,
я сижу в одно утро в моем кабинете, уже с белою головой, и вдруг входит
цветущий молодой человек, которого я никак не могу узнать, но он поднял
палец и смеясь говорит: "Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige
Gest!" Я сейчас приехал и пришел вас благодарить за фунт орехов; ибо мне
никто никогда не покупал тогда фунт орехов, а вы один купили мне фунт
орехов". И тогда я вспомнил мою счастливую молодость и бедного мальчика на
дворе без сапожек, и у меня повернулось сердце, и я сказал: Ты благодарный
молодой человек, ибо всю жизнь помнил тот фунт орехов, который я тебе
принес в твоем детстве. И я обнял его и благословил. И я заплакал. Он
смеялся, но он и плакал... ибо русский весьма часто смеется там, где надо
плакать. Но он и плакал, я видел это. А теперь, увы!..
-- И теперь плачу, немец, и теперь плачу, божий ты человек! -- крикнул
вдруг Митя со своего места.
Как бы там ни было, а анекдотик произвел в публике некоторое благоприятное
впечатление. Но главный эффект в пользу Мити произведен был показанием
Катерины Ивановны, о котором сейчас скажу. Да и вообще, когда начались
свидетели a decharge, то есть вызванные защитником, то судьба как бы вдруг
и даже серьезно улыбнулась Мите и -- что всего замечательнее -- неожиданно
даже для самой защиты. Но еще прежде Кат