жиков в находке
ста рублей отрицался, то и показание его о возврате суммы хмельному Мите
естественно подверглось большому сомнению. Таким образом один из опаснейших
свидетелей, выставленных прокуратурой, ушел опять-таки заподозренным и в
репутации своей сильно осаленным. То же приключилось и с поляками: те
явились гордо и независимо. Громко засвидетельствовали, что, во-первых, оба
"служили короне" и что "пан Митя" предлагал им три тысячи, чтобы купить их
честь, и что они сами видели большие деньги в руках его. Пан Муссялович
вставлял страшно много польских слов в свои фразы и видя, что это только
возвышает его в глазах председателя и прокурора, возвысил наконец свой дух
окончательно и стал уже совсем говорить по-польски. Но Фетюкович поймал и
их в свои тенета: как ни вилял позванный опять Трифон Борисович, а всђ-таки
должен был сознаться, что его колода карт была подменена паном Врублевским
своею, а что пан Муссялович, меча банк, передернул карту. Это уже
подтвердил Калганов, давая в свою очередь показание, и оба пана удалились с
некоторым срамом, даже при смехе публики.
Затем точно так произошло почти со всеми наиболее опаснейшими свидетелями.
Каждого-то из них сумел Фетюкович нравственно размарать и отпустить с
некоторым носом. Любители и юристы только любовались и лишь недоумевали
опять-таки, к чему такому большому и окончательному всђ это могло бы
послужить, ибо, повторяю, все чувствовали неотразимость обвинения, всђ
более и трагичнее нараставшего. Но по уверенности "великого мага" видели,
что он был спокоен, и ждали: не даром же приехал из Петербурга "таков
человек", не таков и человек, чтобы ни с чем назад воротиться.
III. МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА И ОДИН ФУНТ ОРЕХОВ.
Медицинская экспертиза тоже не очень помогла подсудимому. Да и сам
Фетюкович кажется не очень на нее рассчитывал, что и оказалось
впоследствии. В основании своем она произошла единственно по настоянию
Катерины Ивановны, вызвавшей нарочно знаменитого доктора из Москвы. Защита
конечно ничего не могла через нее проиграть, а в лучшем случае могла
что-нибудь и выиграть. Впрочем отчасти вышло даже как бы нечто комическое,
именно по некоторому разногласию докторов. Экспертами Явились -- приехавший
знаменитый доктор, затем наш доктор Герценштубе и наконец молодой врач
Варвинский. Оба последние фигурировали тоже и как просто свидетели,
вызванные прокурором. Первым спрошен был в качестве эксперта доктор
Герценштубе. Это был семидесятилетний старик, седой и плешивый, среднего
роста, крепкого сложения. Его все у нас в городе очень ценили и уважали.
Был он врач добросовестный, человек прекрасный и благочестивый, какой-то
гернгутер или "Моравский брат" -- уж не знаю наверно. Жил у нас уже очень
давно и держал себя с чрезвычайным достоинством. Он был добр и
человеколюбив, лечил бедных больных и крестьян даром, сам ходил в их конуры
и избы и оставлял деньги на лекарство, но при том был и упрям как мул.
Сбить его с его идеи, если она засела у него в голове, было невозможно.
Кстати, уже всем почти было известно в городе, что приезжий знаменитый врач
в какие-нибудь два-три дня своего у нас пребывания позволил себе несколько
чрезвычайно обидных отзывов насчет дарований доктора Герценштубе. Дело в
том, что хоть московский врач и брал за визиты не менее двадцати пяти
рублей, но всђ же некоторые в нашем городе обрадовались случаю его приезда,
не пожалели денег и кинулись к нему за советами. Всех этих больных лечил до
него конечно доктор Г
ста рублей отрицался, то и показание его о возврате суммы хмельному Мите
естественно подверглось большому сомнению. Таким образом один из опаснейших
свидетелей, выставленных прокуратурой, ушел опять-таки заподозренным и в
репутации своей сильно осаленным. То же приключилось и с поляками: те
явились гордо и независимо. Громко засвидетельствовали, что, во-первых, оба
"служили короне" и что "пан Митя" предлагал им три тысячи, чтобы купить их
честь, и что они сами видели большие деньги в руках его. Пан Муссялович
вставлял страшно много польских слов в свои фразы и видя, что это только
возвышает его в глазах председателя и прокурора, возвысил наконец свой дух
окончательно и стал уже совсем говорить по-польски. Но Фетюкович поймал и
их в свои тенета: как ни вилял позванный опять Трифон Борисович, а всђ-таки
должен был сознаться, что его колода карт была подменена паном Врублевским
своею, а что пан Муссялович, меча банк, передернул карту. Это уже
подтвердил Калганов, давая в свою очередь показание, и оба пана удалились с
некоторым срамом, даже при смехе публики.
Затем точно так произошло почти со всеми наиболее опаснейшими свидетелями.
Каждого-то из них сумел Фетюкович нравственно размарать и отпустить с
некоторым носом. Любители и юристы только любовались и лишь недоумевали
опять-таки, к чему такому большому и окончательному всђ это могло бы
послужить, ибо, повторяю, все чувствовали неотразимость обвинения, всђ
более и трагичнее нараставшего. Но по уверенности "великого мага" видели,
что он был спокоен, и ждали: не даром же приехал из Петербурга "таков
человек", не таков и человек, чтобы ни с чем назад воротиться.
III. МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА И ОДИН ФУНТ ОРЕХОВ.
Медицинская экспертиза тоже не очень помогла подсудимому. Да и сам
Фетюкович кажется не очень на нее рассчитывал, что и оказалось
впоследствии. В основании своем она произошла единственно по настоянию
Катерины Ивановны, вызвавшей нарочно знаменитого доктора из Москвы. Защита
конечно ничего не могла через нее проиграть, а в лучшем случае могла
что-нибудь и выиграть. Впрочем отчасти вышло даже как бы нечто комическое,
именно по некоторому разногласию докторов. Экспертами Явились -- приехавший
знаменитый доктор, затем наш доктор Герценштубе и наконец молодой врач
Варвинский. Оба последние фигурировали тоже и как просто свидетели,
вызванные прокурором. Первым спрошен был в качестве эксперта доктор
Герценштубе. Это был семидесятилетний старик, седой и плешивый, среднего
роста, крепкого сложения. Его все у нас в городе очень ценили и уважали.
Был он врач добросовестный, человек прекрасный и благочестивый, какой-то
гернгутер или "Моравский брат" -- уж не знаю наверно. Жил у нас уже очень
давно и держал себя с чрезвычайным достоинством. Он был добр и
человеколюбив, лечил бедных больных и крестьян даром, сам ходил в их конуры
и избы и оставлял деньги на лекарство, но при том был и упрям как мул.
Сбить его с его идеи, если она засела у него в голове, было невозможно.
Кстати, уже всем почти было известно в городе, что приезжий знаменитый врач
в какие-нибудь два-три дня своего у нас пребывания позволил себе несколько
чрезвычайно обидных отзывов насчет дарований доктора Герценштубе. Дело в
том, что хоть московский врач и брал за визиты не менее двадцати пяти
рублей, но всђ же некоторые в нашем городе обрадовались случаю его приезда,
не пожалели денег и кинулись к нему за советами. Всех этих больных лечил до
него конечно доктор Г