ак бы
вовсе не слыхав восклицания Алеши. -- А ведь я знал, что он повесился.
-- От кого же?
-- Не знаю от кого. Но я знал. Знал ли я? Да, он мне сказал. Он сейчас еще
мне говорил...
Иван стоял среди комнаты и говорил всђ так же задумчиво и смотря в землю.
-- Кто он? -- спросил Алеша, невольно оглядевшись кругом.
-- Он улизнул.
Иван поднял голову и тихо улыбнулся:
-- Он тебя испугался, тебя, голубя. Ты "чистый херувим". Тебя Дмитрий
херувимом зовет. Херувим... Громовый вопль восторга серафимов! Что такое
серафим? Может быть целое созвездие. А может быть всђ то созвездие есть
всего только какая-нибудь химическая молекула... Есть созвездие Льва и
Солнца, не знаешь ли?
-- Брат, сядь! -- проговорил Алеша в испуге, -- сядь, ради бога, на диван.
Ты в бреду, приляг на подушку, вот так. Хочешь полотенце мокрое к голове?
Может лучше станет?
-- Дай полотенце, вот тут на стуле, я давеча сюда бросил.
-- Тут нет его. Не беспокойся, я знаю, где лежит; вот оно, -- сказал Алеша,
сыскав в другом углу комнаты, у туалетного столика Ивана, чистое, еще
сложенное и не употребленное полотенце. Иван странно посмотрел на
полотенце; память как бы в миг воротилась к нему.
-- Постой, -- привстал он с дивана, -- я давеча, час назад, это самое
полотенце взял оттуда же и смочил водой. Я прикладывал к голове и бросил
сюда... как же оно сухое? другого не было.
-- Ты прикладывал это полотенце к голове? -- спросил Алеша.
-- Да, и ходил по комнате, час назад... Почему так свечки сгорели? который
час?
-- Скоро двенадцать.
-- Нет, нет, нет! -- вскричал вдруг Иван. -- это был не сон! Он был, он тут
сидел, вон на том диване. Когда ты стучал в окно, я бросил в него стакан...
вот этот... Постой, я и прежде спал, но этот сон не сон. И прежде было. У
меня, Алеша, теперь бывают сны... но они не сны, а наяву: я хожу, говорю и
вижу... а сплю. Но он тут сидел, он был, вот на этом диване... Он ужасно
глуп, Алеша, ужасно глуп, -- за смеялся вдруг Иван и принялся шагать по
комнате.
-- Кто глуп? Про кого ты говоришь, брат? -- опять тоскливо спросил Алеша.
-- Чорт! Он ко мне повадился. Два раза был, даже почти три. Он дразнил меня
тем, будто я сержусь, что он просто чорт, а не сатана с опаленными
крыльями, в громе и блеске. Но он не сатана, это он лжет. Он самозванец. Он
просто чорт, дрянной, мелкий чорт. Он в баню ходит. Раздень его и наверно
отыщешь хвост, длинный, гладкий как у датской собаки, в аршин длиной,
бурый... Алеша, ты озяб, ты в снегу был, хочешь чаю? Что? холодный? Хочешь
велю поставить? C'est a ne pas mettre un chien dehors...
Алеша быстро сбегал к рукомойнику, намочил полотенце, уговорил Ивана опять
сесть и обложил ему мокрым полотенцем голову. Сам сел подле него.
-- Что ты мне давеча говорил про Лизу? -- начал опять Иван. (Он становился
очень словоохотлив.) -- Мне нравится Лиза. Я сказал про нее тебе что-то
скверное. Я солгал, мне она нравится... Я боюсь завтра за Катю, больше
всего боюсь. За будущее. Она завтра бросит меня и растопчет ногами. Она
думает, что я из ревности к ней гублю Митю! Да, она это думает! Так вот нет
же! Завтра крест, но не виселица. Нет, я не повешусь. Знаешь ли ты, что я
никогда не могу лишить себя жизни, Алеша! От подлости, что ли? Я не трус.
От жажды жить! Почему это я знал, что Смердяков повесился? Да, это он мне
сказал...
-- И ты твердо уверен, что кто-то тут сидел? -- спросил Алеша.
-- Вон на том диване, в углу. Ты бы его прогнал. Да ты же его и пр
вовсе не слыхав восклицания Алеши. -- А ведь я знал, что он повесился.
-- От кого же?
-- Не знаю от кого. Но я знал. Знал ли я? Да, он мне сказал. Он сейчас еще
мне говорил...
Иван стоял среди комнаты и говорил всђ так же задумчиво и смотря в землю.
-- Кто он? -- спросил Алеша, невольно оглядевшись кругом.
-- Он улизнул.
Иван поднял голову и тихо улыбнулся:
-- Он тебя испугался, тебя, голубя. Ты "чистый херувим". Тебя Дмитрий
херувимом зовет. Херувим... Громовый вопль восторга серафимов! Что такое
серафим? Может быть целое созвездие. А может быть всђ то созвездие есть
всего только какая-нибудь химическая молекула... Есть созвездие Льва и
Солнца, не знаешь ли?
-- Брат, сядь! -- проговорил Алеша в испуге, -- сядь, ради бога, на диван.
Ты в бреду, приляг на подушку, вот так. Хочешь полотенце мокрое к голове?
Может лучше станет?
-- Дай полотенце, вот тут на стуле, я давеча сюда бросил.
-- Тут нет его. Не беспокойся, я знаю, где лежит; вот оно, -- сказал Алеша,
сыскав в другом углу комнаты, у туалетного столика Ивана, чистое, еще
сложенное и не употребленное полотенце. Иван странно посмотрел на
полотенце; память как бы в миг воротилась к нему.
-- Постой, -- привстал он с дивана, -- я давеча, час назад, это самое
полотенце взял оттуда же и смочил водой. Я прикладывал к голове и бросил
сюда... как же оно сухое? другого не было.
-- Ты прикладывал это полотенце к голове? -- спросил Алеша.
-- Да, и ходил по комнате, час назад... Почему так свечки сгорели? который
час?
-- Скоро двенадцать.
-- Нет, нет, нет! -- вскричал вдруг Иван. -- это был не сон! Он был, он тут
сидел, вон на том диване. Когда ты стучал в окно, я бросил в него стакан...
вот этот... Постой, я и прежде спал, но этот сон не сон. И прежде было. У
меня, Алеша, теперь бывают сны... но они не сны, а наяву: я хожу, говорю и
вижу... а сплю. Но он тут сидел, он был, вот на этом диване... Он ужасно
глуп, Алеша, ужасно глуп, -- за смеялся вдруг Иван и принялся шагать по
комнате.
-- Кто глуп? Про кого ты говоришь, брат? -- опять тоскливо спросил Алеша.
-- Чорт! Он ко мне повадился. Два раза был, даже почти три. Он дразнил меня
тем, будто я сержусь, что он просто чорт, а не сатана с опаленными
крыльями, в громе и блеске. Но он не сатана, это он лжет. Он самозванец. Он
просто чорт, дрянной, мелкий чорт. Он в баню ходит. Раздень его и наверно
отыщешь хвост, длинный, гладкий как у датской собаки, в аршин длиной,
бурый... Алеша, ты озяб, ты в снегу был, хочешь чаю? Что? холодный? Хочешь
велю поставить? C'est a ne pas mettre un chien dehors...
Алеша быстро сбегал к рукомойнику, намочил полотенце, уговорил Ивана опять
сесть и обложил ему мокрым полотенцем голову. Сам сел подле него.
-- Что ты мне давеча говорил про Лизу? -- начал опять Иван. (Он становился
очень словоохотлив.) -- Мне нравится Лиза. Я сказал про нее тебе что-то
скверное. Я солгал, мне она нравится... Я боюсь завтра за Катю, больше
всего боюсь. За будущее. Она завтра бросит меня и растопчет ногами. Она
думает, что я из ревности к ней гублю Митю! Да, она это думает! Так вот нет
же! Завтра крест, но не виселица. Нет, я не повешусь. Знаешь ли ты, что я
никогда не могу лишить себя жизни, Алеша! От подлости, что ли? Я не трус.
От жажды жить! Почему это я знал, что Смердяков повесился? Да, это он мне
сказал...
-- И ты твердо уверен, что кто-то тут сидел? -- спросил Алеша.
-- Вон на том диване, в углу. Ты бы его прогнал. Да ты же его и пр