Я бы много дал, если бы мог прогнать тебя!
-- Повторяю, умерь свои требования, не требуй от меня "всего великого и
прекрасного", и увидишь, как мы дружно с тобою уживемся, -- внушительно
проговорил джентльмен. -- Воистину ты злишься на меня за то, что я не
явился тебе как-нибудь в красном сиянии, "гремя и блистая", с опаленными
крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в
эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как дескать к такому
великому человеку мог войти такой пошлый чорт? Нет, в тебе-таки есть эта
романтическая струйка, столь осмеянная еще Белинским. Что делать, молодой
человек. Я вот думал давеча; собираясь к тебе, для шутки предстать в виде
отставного действительного статского советника, служившего на Кавказе, со
звездой Льва и Солнца на фраке, но решительно побоялся, потому ты избил бы
меня только за то, как я смел прицепить на фрак Льва и Солнце, а не
прицепил по крайней мере Полярную Звезду али Сириуса. И всђ ты о том, что я
глуп. Но бог мой, я и претензий не имею равняться с тобой умом.
Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет
зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив.
Я может быть единственный человек во всей природе, который любит истину и
искренно желает добра. Я был при том, когда умершее на кресте Слово
восходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную разбойника, я
слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: "осанна", и громовый
вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо и всђ мироздание. И
вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть
со всеми "осанна"! Уже слетало, уже рвалось из груди... я ведь, ты знаешь,
очень чувствителен и художественно-восприимчив. Но здравый смысл, -- о,
самое несчастное свойство моей природы, -- удержал меня и тут в должных
границах, и я пропустил мгновение! Ибо что же, подумал я в ту же минуту, --
что же бы вышло после моей-то "осанны"? Тотчас бы всђ угасло на свете и не
стало бы случаться никаких происшествий. И вот единственно по долгу службы
и по социальному моему положению я принужден был задавить в себе хороший
момент и остаться при пакостях. Честь добра кто-то берет всю себе, а мне
оставлены в удел только пакости. Но я не завидую чести жить на шаромыжку, я
не честолюбив. Почему изо всех существ в мире только я лишь один обречен на
проклятия ото всех порядочных людей и даже на пинки сапогами, ибо,
воплощаясь, должен принимать иной раз и такие последствия? Я ведь знаю, тут
есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я пожалуй
тогда, догадавшись в чем дело, рявкну "осанну", и тотчас исчезнет
необходимый минус и начнется во всем мире благоразумие, а с ним,
разумеется, и конец всему, даже газетам и журналам, потому что кто ж на них
тогда станет подписываться. Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду и
я мой квадрилион, и узнаю секрет. Но пока это произойдет, будирую и, скрепя
сердце, исполняю мое назначение: губить тысячи, чтобы спасся один. Сколько,
например, надо было погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы
получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во
время оно! Нет, пока не открыт секрет, для меня существуют две правды: одна
тамошняя, ихняя, мне пока совсем неизвестная, а другая моя. И еще
неизвестно, которая будет почище... Ты заснул?
-- Еще бы, -- злобно простонал Иван, -- всђ, чт[OACUTE] ни есть глупого в
-- Повторяю, умерь свои требования, не требуй от меня "всего великого и
прекрасного", и увидишь, как мы дружно с тобою уживемся, -- внушительно
проговорил джентльмен. -- Воистину ты злишься на меня за то, что я не
явился тебе как-нибудь в красном сиянии, "гремя и блистая", с опаленными
крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в
эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как дескать к такому
великому человеку мог войти такой пошлый чорт? Нет, в тебе-таки есть эта
романтическая струйка, столь осмеянная еще Белинским. Что делать, молодой
человек. Я вот думал давеча; собираясь к тебе, для шутки предстать в виде
отставного действительного статского советника, служившего на Кавказе, со
звездой Льва и Солнца на фраке, но решительно побоялся, потому ты избил бы
меня только за то, как я смел прицепить на фрак Льва и Солнце, а не
прицепил по крайней мере Полярную Звезду али Сириуса. И всђ ты о том, что я
глуп. Но бог мой, я и претензий не имею равняться с тобой умом.
Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет
зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив.
Я может быть единственный человек во всей природе, который любит истину и
искренно желает добра. Я был при том, когда умершее на кресте Слово
восходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную разбойника, я
слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: "осанна", и громовый
вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо и всђ мироздание. И
вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть
со всеми "осанна"! Уже слетало, уже рвалось из груди... я ведь, ты знаешь,
очень чувствителен и художественно-восприимчив. Но здравый смысл, -- о,
самое несчастное свойство моей природы, -- удержал меня и тут в должных
границах, и я пропустил мгновение! Ибо что же, подумал я в ту же минуту, --
что же бы вышло после моей-то "осанны"? Тотчас бы всђ угасло на свете и не
стало бы случаться никаких происшествий. И вот единственно по долгу службы
и по социальному моему положению я принужден был задавить в себе хороший
момент и остаться при пакостях. Честь добра кто-то берет всю себе, а мне
оставлены в удел только пакости. Но я не завидую чести жить на шаромыжку, я
не честолюбив. Почему изо всех существ в мире только я лишь один обречен на
проклятия ото всех порядочных людей и даже на пинки сапогами, ибо,
воплощаясь, должен принимать иной раз и такие последствия? Я ведь знаю, тут
есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я пожалуй
тогда, догадавшись в чем дело, рявкну "осанну", и тотчас исчезнет
необходимый минус и начнется во всем мире благоразумие, а с ним,
разумеется, и конец всему, даже газетам и журналам, потому что кто ж на них
тогда станет подписываться. Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду и
я мой квадрилион, и узнаю секрет. Но пока это произойдет, будирую и, скрепя
сердце, исполняю мое назначение: губить тысячи, чтобы спасся один. Сколько,
например, надо было погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы
получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во
время оно! Нет, пока не открыт секрет, для меня существуют две правды: одна
тамошняя, ихняя, мне пока совсем неизвестная, а другая моя. И еще
неизвестно, которая будет почище... Ты заснул?
-- Еще бы, -- злобно простонал Иван, -- всђ, чт[OACUTE] ни есть глупого в