огнал: он
исчез как ты явился. Я люблю твое лицо, Алеша. Знал ли ты, что я люблю твое
лицо? А он -- это я, Алеша, я сам. Всђ мое низкое, всђ мое подлое и
презренное! Да, я "романтик", он это подметил... хоть это и клевета. Он
ужасно глуп, но он этим берет. Он хитер, животно хитер, он знал, чем
взбесить меня. Он всђ дразнил меня, что я в него верю и тем заставил меня
его слушать. Он надул меня как мальчишку. Он мне впрочем сказал про меня
много правды. Я бы никогда этого не сказал себе. Знаешь, Алеша, знаешь, --
ужасно серьезно и как бы конфиденциально прибавил Иван, -- я бы очень
желал, чтоб он в самом деле был он, а не я!
-- Он тебя измучил, -- сказал Алеша, с состраданием смотря на брата.
-- Дразнил меня! И знаешь, ловко, ловко: "Совесть! Что совесть? Я сам ее
делаю. Зачем же я мучаюсь? По привычке. По всемирной человеческой привычке
за семь тысяч лет. Так отвыкнем и будем боги". -- Это он говорил, это он
говорил!
-- А не ты, не ты? -- ясно смотря на брата, неудержимо вскричал Алеша. --
Ну и пусть его, брось его и забудь о нем! Пусть он унесет с собою всђ, что
ты теперь проклинаешь, и никогда не приходит!
-- Да, но он зол. Он надо мной смеялся. Он был дерзок, Алеша. -- с
содроганием обиды проговорил Иван. -- Но он клеветал на меня, он во многом
клеветал. Лгал мне же на меня же в глаза. "О, ты идешь совершить подвиг
добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по твоему наущению убил
отца"...
-- Брат, -- прервал, Алеша, -- удержись: не ты убил. Это неправда!
-- Это он говорит, он, а он это знает. "Ты идешь совершить подвиг
добродетели, а в добродетель-то и не веришь -- вот, чт[OACUTE] тебя злит и
мучит, вот отчего ты такой мстительный". -- Это он мне про меня говорил, а
он знает, что говорит...
-- Это ты говоришь, а не он! -- горестно воскликнул Алеша, -- и говоришь в
болезни, в бреду, себя мучая!
-- Нет, он знает, что говорит. Ты, говорит, из гордости идешь, ты станешь и
скажешь: "это я убил, и чего вы корчитесь от ужаса, вы лжете! Мнение ваше
презираю, ужас ваш презираю". -- Это он про меня говорит, и вдруг говорит:
"А знаешь, тебе хочется, чтоб они тебя похвалили: "Преступник, дескать,
убийца, но какие у него великодушные чувства, брата спасти захотел и
признался!" Вот это так уж ложь, Алеша! -- вскричал вдруг Иван, засверкав
глазами. -- Я не хочу, чтобы меня смерды хвалили! Это он солгал, Алеша,
солгал, клянусь тебе! Я бросил в него за это стаканом, и он расшибся об его
морду.
-- Брат, успокойся, перестань! -- упрашивал Алеша.
-- Нет, он умеет мучить, он жесток, -- продолжал, не слушая, Иван. -- Я
всегда предчувствовал, зачем он приходит. "Пусть, говорит, ты шел из
гордости, но ведь всђ же была и надежда, что уличат Смердякова и сошлют в
каторгу, что Митю оправдают, а тебя осудят лишь нравственно -- (слышишь, он
тут смеялся!) -- а другие так и похвалят. Но вот умер Смердяков, повесился,
-- ну и кто ж тебе там на суде теперь-то одному поверит? А ведь ты идешь,
идешь, ты всђ-таки пойдешь, ты решил, что пойдешь. Для чего же ты идешь
после этого?" Это страшно, Алеша, я не могу выносить таких вопросов. Кто
смеет мне задавать такие вопросы!
-- Брат, -- прервал Алеша, замирая от страха, но всђ еще как бы надеясь
образумить Ивана, -- как же мог он говорить тебе про смерть Смердякова до
моего прихода, когда еще никто и не знал о ней, да и времени не было никому
узнать?
-- Он говорил, -- твердо произнес Иван, не допуская и сомнения. -- Он
только про это и говори
исчез как ты явился. Я люблю твое лицо, Алеша. Знал ли ты, что я люблю твое
лицо? А он -- это я, Алеша, я сам. Всђ мое низкое, всђ мое подлое и
презренное! Да, я "романтик", он это подметил... хоть это и клевета. Он
ужасно глуп, но он этим берет. Он хитер, животно хитер, он знал, чем
взбесить меня. Он всђ дразнил меня, что я в него верю и тем заставил меня
его слушать. Он надул меня как мальчишку. Он мне впрочем сказал про меня
много правды. Я бы никогда этого не сказал себе. Знаешь, Алеша, знаешь, --
ужасно серьезно и как бы конфиденциально прибавил Иван, -- я бы очень
желал, чтоб он в самом деле был он, а не я!
-- Он тебя измучил, -- сказал Алеша, с состраданием смотря на брата.
-- Дразнил меня! И знаешь, ловко, ловко: "Совесть! Что совесть? Я сам ее
делаю. Зачем же я мучаюсь? По привычке. По всемирной человеческой привычке
за семь тысяч лет. Так отвыкнем и будем боги". -- Это он говорил, это он
говорил!
-- А не ты, не ты? -- ясно смотря на брата, неудержимо вскричал Алеша. --
Ну и пусть его, брось его и забудь о нем! Пусть он унесет с собою всђ, что
ты теперь проклинаешь, и никогда не приходит!
-- Да, но он зол. Он надо мной смеялся. Он был дерзок, Алеша. -- с
содроганием обиды проговорил Иван. -- Но он клеветал на меня, он во многом
клеветал. Лгал мне же на меня же в глаза. "О, ты идешь совершить подвиг
добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по твоему наущению убил
отца"...
-- Брат, -- прервал, Алеша, -- удержись: не ты убил. Это неправда!
-- Это он говорит, он, а он это знает. "Ты идешь совершить подвиг
добродетели, а в добродетель-то и не веришь -- вот, чт[OACUTE] тебя злит и
мучит, вот отчего ты такой мстительный". -- Это он мне про меня говорил, а
он знает, что говорит...
-- Это ты говоришь, а не он! -- горестно воскликнул Алеша, -- и говоришь в
болезни, в бреду, себя мучая!
-- Нет, он знает, что говорит. Ты, говорит, из гордости идешь, ты станешь и
скажешь: "это я убил, и чего вы корчитесь от ужаса, вы лжете! Мнение ваше
презираю, ужас ваш презираю". -- Это он про меня говорит, и вдруг говорит:
"А знаешь, тебе хочется, чтоб они тебя похвалили: "Преступник, дескать,
убийца, но какие у него великодушные чувства, брата спасти захотел и
признался!" Вот это так уж ложь, Алеша! -- вскричал вдруг Иван, засверкав
глазами. -- Я не хочу, чтобы меня смерды хвалили! Это он солгал, Алеша,
солгал, клянусь тебе! Я бросил в него за это стаканом, и он расшибся об его
морду.
-- Брат, успокойся, перестань! -- упрашивал Алеша.
-- Нет, он умеет мучить, он жесток, -- продолжал, не слушая, Иван. -- Я
всегда предчувствовал, зачем он приходит. "Пусть, говорит, ты шел из
гордости, но ведь всђ же была и надежда, что уличат Смердякова и сошлют в
каторгу, что Митю оправдают, а тебя осудят лишь нравственно -- (слышишь, он
тут смеялся!) -- а другие так и похвалят. Но вот умер Смердяков, повесился,
-- ну и кто ж тебе там на суде теперь-то одному поверит? А ведь ты идешь,
идешь, ты всђ-таки пойдешь, ты решил, что пойдешь. Для чего же ты идешь
после этого?" Это страшно, Алеша, я не могу выносить таких вопросов. Кто
смеет мне задавать такие вопросы!
-- Брат, -- прервал Алеша, замирая от страха, но всђ еще как бы надеясь
образумить Ивана, -- как же мог он говорить тебе про смерть Смердякова до
моего прихода, когда еще никто и не знал о ней, да и времени не было никому
узнать?
-- Он говорил, -- твердо произнес Иван, не допуская и сомнения. -- Он
только про это и говори