л, если хочешь. "И добро бы ты, говорит, в
добродетель верил: пусть не поверят мне, для принципа иду. Но ведь ты
поросенок как Федор Павлович, и что тебе добродетель? Для чего же ты туда
потащишься, если жертва твоя ни к чему не послужит? А потому что ты сам не
знаешь, для чего идешь! О ты бы много дал, чтоб узнать самому, для чего
идешь! И будто ты решился? Ты еще не решился. Ты всю ночь будешь сидеть и
решать: идти или нет? Но ты всђ-таки пойдешь и знаешь, что пойдешь, сам
знаешь, что как бы ты ни решался, а решение уж не от тебя зависит. Пойдешь,
потому что не смеешь не пойти. Почему не смеешь, -- это уж сам угадай, вот
тебе загадка!" Встал и ушел. Ты пришел, а он ушел. Он меня трусом назвал,
Алеша! Le mot de l'enigme, что я трус! "Не таким орлам воспарять над
землей!" Это он прибавил, это он прибавил! И Смердяков это же говорил. Его
надо убить! Катя меня презирает, я уже месяц это вижу, да и Лиза презирать
начнет! "Идешь, чтоб тебя похвалили", -- это зверская ложь! И ты тоже
презираешь меня, Алеша. Теперь я тебя опять возненавижу. И изверга
ненавижу, и изверга ненавижу! Не хочу спасать изверга, пусть сгниет в
каторге! Гимн запел! О, завтра я пойду, стану пред ними, и плюну им всем в
глаза!
Он вскочил в исступлении, сбросил с себя полотенце и принялся снова шагать
по комнате. Алеша вспомнил давешние слова его: "Как будто я сплю наяву...
Хожу, говорю и вижу, а сплю". Именно как будто это совершалось теперь.
Алеша не отходил от него. Мелькнула-было у него мысль бежать к доктору и
привесть того, но он побоялся оставить брата одного: поручить его совсем
некому было. Наконец Иван, мало-по-малу, стал совсем лишаться памяти. Он
всђ продолжал говорить, говорил не умолкая, но уже совсем нескладно. Даже
плохо выговаривал слова и вдруг сильно покачнулся на месте. Но Алеша успел
поддержать его. Иван дал себя довести до постели, Алеша кое-как раздел его
и уложил. Сам просидел над ним еще часа два. Больной спал крепко, без
движения, тихо и ровно дыша. Алеша взял подушку и лег на диване не
раздеваясь. Засыпая помолился о Мите и об Иване. Ему становилась понятною
болезнь Ивана: "Муки гордого решения, глубокая совесть!" Бог, которому он
не верил, и правда его одолевали сердце, всђ еще не хотевшее подчиниться.
"Да, -- неслось в голове Алеши, уже лежавшей на подушке, -- да, коль
Смердяков умер, то показанию Ивана никто уже не поверит; но он пойдет и
покажет!" Алеша тихо улыбнулся: "Бог победит!" подумал он. "Или восстанет в
свете правды, или... погибнет в ненависти, мстя себе и всем за то, что
послужил тому, во чт[OACUTE] не верит", горько прибавил Алеша и опять
помолился за Ивана.
--------------------------------
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ.
СУДЕБНАЯ ОШИБКА.
I. РОКОВОЙ ДЕНЬ.
На другой день после описанных мною событий, в десять часов утра, открылось
заседание нашего окружного суда, и начался суд над Дмитрием Карамазовым.
Скажу вперед и скажу с настойчивостью: я далеко не считаю себя в силах
передать всђ то, чт[OACUTE] произошло на суде, и не только в надлежащей
полноте, но даже и в надлежащем порядке. Мне всђ кажется, что если бы всђ
припомнить и всђ как следует разъяснить, то потребуется целая книга и даже
пребольшая. А потому пусть не посетуют на меня, что я передам лишь то, что
меня лично поразило и что я особенно запомнил. Я мог принять второстепенное
за главнейшее, даже совсем упустить самые резкие необходимейшие черты... А
впро
добродетель верил: пусть не поверят мне, для принципа иду. Но ведь ты
поросенок как Федор Павлович, и что тебе добродетель? Для чего же ты туда
потащишься, если жертва твоя ни к чему не послужит? А потому что ты сам не
знаешь, для чего идешь! О ты бы много дал, чтоб узнать самому, для чего
идешь! И будто ты решился? Ты еще не решился. Ты всю ночь будешь сидеть и
решать: идти или нет? Но ты всђ-таки пойдешь и знаешь, что пойдешь, сам
знаешь, что как бы ты ни решался, а решение уж не от тебя зависит. Пойдешь,
потому что не смеешь не пойти. Почему не смеешь, -- это уж сам угадай, вот
тебе загадка!" Встал и ушел. Ты пришел, а он ушел. Он меня трусом назвал,
Алеша! Le mot de l'enigme, что я трус! "Не таким орлам воспарять над
землей!" Это он прибавил, это он прибавил! И Смердяков это же говорил. Его
надо убить! Катя меня презирает, я уже месяц это вижу, да и Лиза презирать
начнет! "Идешь, чтоб тебя похвалили", -- это зверская ложь! И ты тоже
презираешь меня, Алеша. Теперь я тебя опять возненавижу. И изверга
ненавижу, и изверга ненавижу! Не хочу спасать изверга, пусть сгниет в
каторге! Гимн запел! О, завтра я пойду, стану пред ними, и плюну им всем в
глаза!
Он вскочил в исступлении, сбросил с себя полотенце и принялся снова шагать
по комнате. Алеша вспомнил давешние слова его: "Как будто я сплю наяву...
Хожу, говорю и вижу, а сплю". Именно как будто это совершалось теперь.
Алеша не отходил от него. Мелькнула-было у него мысль бежать к доктору и
привесть того, но он побоялся оставить брата одного: поручить его совсем
некому было. Наконец Иван, мало-по-малу, стал совсем лишаться памяти. Он
всђ продолжал говорить, говорил не умолкая, но уже совсем нескладно. Даже
плохо выговаривал слова и вдруг сильно покачнулся на месте. Но Алеша успел
поддержать его. Иван дал себя довести до постели, Алеша кое-как раздел его
и уложил. Сам просидел над ним еще часа два. Больной спал крепко, без
движения, тихо и ровно дыша. Алеша взял подушку и лег на диване не
раздеваясь. Засыпая помолился о Мите и об Иване. Ему становилась понятною
болезнь Ивана: "Муки гордого решения, глубокая совесть!" Бог, которому он
не верил, и правда его одолевали сердце, всђ еще не хотевшее подчиниться.
"Да, -- неслось в голове Алеши, уже лежавшей на подушке, -- да, коль
Смердяков умер, то показанию Ивана никто уже не поверит; но он пойдет и
покажет!" Алеша тихо улыбнулся: "Бог победит!" подумал он. "Или восстанет в
свете правды, или... погибнет в ненависти, мстя себе и всем за то, что
послужил тому, во чт[OACUTE] не верит", горько прибавил Алеша и опять
помолился за Ивана.
--------------------------------
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ.
СУДЕБНАЯ ОШИБКА.
I. РОКОВОЙ ДЕНЬ.
На другой день после описанных мною событий, в десять часов утра, открылось
заседание нашего окружного суда, и начался суд над Дмитрием Карамазовым.
Скажу вперед и скажу с настойчивостью: я далеко не считаю себя в силах
передать всђ то, чт[OACUTE] произошло на суде, и не только в надлежащей
полноте, но даже и в надлежащем порядке. Мне всђ кажется, что если бы всђ
припомнить и всђ как следует разъяснить, то потребуется целая книга и даже
пребольшая. А потому пусть не посетуют на меня, что я передам лишь то, что
меня лично поразило и что я особенно запомнил. Я мог принять второстепенное
за главнейшее, даже совсем упустить самые резкие необходимейшие черты... А
впро