природе моей, давно уже пережитого, перемолотого в уме моем, отброшенного
как падаль, -- ты мне же подносишь как какую-то новость!
-- Не потрафил и тут! А я-то думал тебя даже литературным изложением
прельстить: Эта "осанна"-то в небе право недурно ведь у меня вышло? Затем
сейчас этот саркастический тон a la Гейне, а, не правда ли?
-- Нет, я никогда не был таким лакеем! Почему же душа моя могла породить
такого лакея как ты?
-- Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего русского барченка:
молодого мыслителя и большого любителя литературы и изящных вещей, автора
поэмы, которая обещает, под названием: "Великий Инквизитор"... Я его только
и имел в виду!
-- Я тебе запрещаю говорить о "Великом Инквизиторе", -- воскликнул Иван,
весь покраснев от стыда.
-- Ну, а "Геологический-то переворот"? помнишь? Вот это так уж поэмка!
-- Молчи, или я убью тебя!
-- Это меня-то убьешь? Нет, уж извини, выскажу. Я и пришел, чтоб угостить
себя этим удовольствием. О, я люблю мечты пылких, молодых, трепещущих
жаждой жизни друзей моих! "Там новые люди", решил ты еще прошлою весной,
сюда собираясь, "они полагают разрушить всђ и начать с антропофагии.
Глупцы, меня не спросились! По-моему и разрушать ничего не надо, а надо
всего только разрушить в человечестве идею о боге, вот с чего надо
приняться за дело! С этого, с этого надобно начинать, -- о слепцы, ничего
не понимающие! Раз человечество отречется поголовно от бога (а я верю, что
этот период, параллельно геологическим периодам, совершится), то само
собою, без антропофагии, падет всђ прежнее мировоззрение и, главное, вся
прежняя нравственность, и наступит всђ новое. Люди совокупятся, чтобы взять
от жизни всђ, что она может дать, но непременно для счастия и радости в
одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской,
титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без
границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет
ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования
наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения,
и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему
нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже
безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно
уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде
расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную"... ну и
прочее и прочее, в том же роде. Премило!
Иван сидел, зажав себе уши руками и смотря в землю, но начал дрожать всем
телом. Голос продолжал:
-- Вопрос теперь в том, думал мой юный мыслитель: возможно ли, чтобы такой
период наступил когда-нибудь или нет? Если наступит, то всђ решено, и
человечество устроится окончательно. Но так как, в виду закоренелой
глупости человеческой, это пожалуй еще и в тысячу лет не устроится, то
всякому, сознающему уже и теперь истину, позволительно устроиться
совершенно как ему угодно, на новых началах. В этом смысле ему "всђ
позволено". Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, но так
как бога и бессмертия всђ-таки нет, то новому человеку позволительно стать
человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и уж конечно, в новом
чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду
прежнего раба-человека, если оно понадобится. Для бога не существует
закона! Где станет бог -- там уже место божие! Где стану