одна моя
эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и
единолично... словом, я быстро прерываю, потому что ты кажется сейчас
драться вскочишь.
-- Лучше бы ты какой анекдот! -- болезненно проговорил Иван.
-- Анекдот есть и именно на нашу тему, то-есть это не анекдот, а так,
легенда. Ты вот укоряешь меня в неверии: "видишь де, а не веришь". Но, друг
мой, ведь не я же один таков, у нас там все теперь помутились, и всђ от
ваших наук. Еще пока были атомы, пять чувств, четыре стихии, ну тогда всђ
кое-как клеилось. Атомы-то и в древнем мире были. А вот как узнали у нас,
что вы там открыли у себя "химическую молекулу", да "протоплазму", да чорт
знает чт[OACUTE] еще, -- так у нас и поджали хвосты. Просто сумбур начался;
главное -- суеверие, сплетни; сплетень ведь и у нас столько же, сколько у
вас, даже капельку больше, а наконец и доносы, у нас ведь тоже есть такое
одно отделение, где принимают известные "сведения". Так вот эта дикая
легенда, еще средних наших веков, -- не ваших, а наших, -- и никто-то ей не
верит даже и у нас, кроме семипудовых купчих, то-есть опять-таки не ваших,
а наших купчих. Всђ, чт[OACUTE] у вас есть -- есть и у нас, это я уж тебе
по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено. Легенда-то эта об
рае. Был дескать здесь у вас на земле один такой мыслитель и философ, "всђ
отвергал, законы, совесть, веру", а главное -- будущую жизнь. Помер, думал,
что прямо во мрак и смерть, ан перед ним -- будущая жизнь. Изумился и
вознегодовал: "Это, говорит, противоречит моим убеждениям". Вот его за это
и присудили... то есть, видишь, ты меня извини, я ведь передаю сам, что
слышал, это только легенда... присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке
квадрилион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот
квадрилион, то тогда ему отворят райские двери и всђ простят...
-- А какие муки у вас на том свете кроме-то квадрилиона? -- с каким-то
странным оживлением прервал Иван.
-- Какие муки? Ах и не спрашивай: прежде было и так и сяк, а ныне всђ
больше нравственные пошли, "угрызения совести" и весь этот вздор. Это тоже
от вас завелось, от "смягчения ваших нравов". Ну и кто же выиграл, выиграли
одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и
совести-то нет вовсе. Зато пострадали люди порядочные, у которых еще
оставалась совесть и честь... То-то вот реформы-то на неприготовленную-то
почву, да еще списанные с чужих учреждений, -- один только вред! Древний
огонек-то лучше бы. Ну, так вот этот осужденный на квадрилион постоял,
посмотрел и лег поперек дороги: "не хочу идти, из принципа не пойду!"
Возьми душу русского просвещенного атеиста и смешай с душой пророка Ионы,
будировавшего во чреве китове три дня и три ночи, -- вот тебе характер
этого улегшегося на дороге мыслителя.
-- На чем же он там улегся?
-- Ну, там верно было на чем. Ты не смеешься?
-- Молодец! -- крикнул Иван, всђ в том же странном оживлении. Теперь он
слушал с каким-то неожиданным любопытством. -- Ну что ж, и теперь лежит?
-- То-то и есть что нет. Он пролежал почти тысячу лет, а потом встал и
пошел.
-- Вот осел-то! -- воскликнул Иван, нервно захохотав, всђ как бы что-то
усиленно соображая. -- Не всђ ли равно, лежать ли вечно или идти квадрилион
верст? Ведь это билион лет ходу?
-- Даже гораздо больше, вот только нет карандашика и бумажки, а то бы
рассчитать можно. Да ведь он давно уже дошел, и тут-то и начинается
анекдот.
-- Как дошел! Да где
эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и
единолично... словом, я быстро прерываю, потому что ты кажется сейчас
драться вскочишь.
-- Лучше бы ты какой анекдот! -- болезненно проговорил Иван.
-- Анекдот есть и именно на нашу тему, то-есть это не анекдот, а так,
легенда. Ты вот укоряешь меня в неверии: "видишь де, а не веришь". Но, друг
мой, ведь не я же один таков, у нас там все теперь помутились, и всђ от
ваших наук. Еще пока были атомы, пять чувств, четыре стихии, ну тогда всђ
кое-как клеилось. Атомы-то и в древнем мире были. А вот как узнали у нас,
что вы там открыли у себя "химическую молекулу", да "протоплазму", да чорт
знает чт[OACUTE] еще, -- так у нас и поджали хвосты. Просто сумбур начался;
главное -- суеверие, сплетни; сплетень ведь и у нас столько же, сколько у
вас, даже капельку больше, а наконец и доносы, у нас ведь тоже есть такое
одно отделение, где принимают известные "сведения". Так вот эта дикая
легенда, еще средних наших веков, -- не ваших, а наших, -- и никто-то ей не
верит даже и у нас, кроме семипудовых купчих, то-есть опять-таки не ваших,
а наших купчих. Всђ, чт[OACUTE] у вас есть -- есть и у нас, это я уж тебе
по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено. Легенда-то эта об
рае. Был дескать здесь у вас на земле один такой мыслитель и философ, "всђ
отвергал, законы, совесть, веру", а главное -- будущую жизнь. Помер, думал,
что прямо во мрак и смерть, ан перед ним -- будущая жизнь. Изумился и
вознегодовал: "Это, говорит, противоречит моим убеждениям". Вот его за это
и присудили... то есть, видишь, ты меня извини, я ведь передаю сам, что
слышал, это только легенда... присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке
квадрилион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот
квадрилион, то тогда ему отворят райские двери и всђ простят...
-- А какие муки у вас на том свете кроме-то квадрилиона? -- с каким-то
странным оживлением прервал Иван.
-- Какие муки? Ах и не спрашивай: прежде было и так и сяк, а ныне всђ
больше нравственные пошли, "угрызения совести" и весь этот вздор. Это тоже
от вас завелось, от "смягчения ваших нравов". Ну и кто же выиграл, выиграли
одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и
совести-то нет вовсе. Зато пострадали люди порядочные, у которых еще
оставалась совесть и честь... То-то вот реформы-то на неприготовленную-то
почву, да еще списанные с чужих учреждений, -- один только вред! Древний
огонек-то лучше бы. Ну, так вот этот осужденный на квадрилион постоял,
посмотрел и лег поперек дороги: "не хочу идти, из принципа не пойду!"
Возьми душу русского просвещенного атеиста и смешай с душой пророка Ионы,
будировавшего во чреве китове три дня и три ночи, -- вот тебе характер
этого улегшегося на дороге мыслителя.
-- На чем же он там улегся?
-- Ну, там верно было на чем. Ты не смеешься?
-- Молодец! -- крикнул Иван, всђ в том же странном оживлении. Теперь он
слушал с каким-то неожиданным любопытством. -- Ну что ж, и теперь лежит?
-- То-то и есть что нет. Он пролежал почти тысячу лет, а потом встал и
пошел.
-- Вот осел-то! -- воскликнул Иван, нервно захохотав, всђ как бы что-то
усиленно соображая. -- Не всђ ли равно, лежать ли вечно или идти квадрилион
верст? Ведь это билион лет ходу?
-- Даже гораздо больше, вот только нет карандашика и бумажки, а то бы
рассчитать можно. Да ведь он давно уже дошел, и тут-то и начинается
анекдот.
-- Как дошел! Да где