люсь суеверен, -- не
смейся пожалуста: мне именно это-то и нравится, что я становлюсь суеверен.
Я здесь все ваши привычки принимаю: я в баню торговую полюбил ходить,
можешь ты это представить, и люблю с купцами и попами париться. Моя мечта
это -- воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь
толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит. Мой идеал
-- войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей богу так. Тогда
предел моим страданиям. Вот тоже лечиться у вас полюбил: весной оспа пошла,
я пошел и в воспитательном доме себе оспу привил, -- если б ты знал, как я
был в тот день доволен: на братьев славян десять рублей пожертвовал!.. Да
ты не слушаешь. Знаешь, ты что-то очень сегодня не по себе, -- помолчал
немного джентльмен. -- Я знаю, ты ходил вчера к тому доктору... ну, как
твое здоровье? Что тебе доктор сказал?
-- Дурак ! -- отрезал Иван.
-- Зато ты-то как умен. Ты опять бранишься? Я ведь не то чтоб из участия, а
так. Пожалуй не отвечай. Теперь вот ревматизмы опять пошли...
-- Дурак, -- повторил опять Иван.
-- Ты всђ свое, а я вот такой ревматизм прошлого года схватил, что до сих
пор вспоминаю.
-- У чорта ревматизм?
-- Почему же и нет, если я иногда воплощаюсь. Воплощаюсь, так и принимаю
последствия. Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto.
-- Как, как? Сатана sum et nihil humanum... это не глупо для чорта!
-- Рад, что наконец угодил.
-- А ведь это ты взял не у меня, -- остановился вдруг Иван как бы
пораженный, -- это мне никогда в голову не приходило, это странно...
-- C'est du nouveau n'est ce pas? На этот раз я поступлю честно и объясню
тебе. Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства
желудка или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны,
такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир
событий, связанный такою интригой с такими неожиданными подробностями,
начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что,
клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а между тем видят такие сны иной раз
вовсе не сочинители, совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты,
попы... Насчет этого даже целая задача: один министр так даже мне сам
признавался, что все лучшие идеи его приходят к нему, когда он спит. Ну вот
так и теперь. Я хоть и твоя галлюцинация, но, как и в кошмаре, я говорю
вещи оригинальные, какие тебе до сих пор в голову не приходили, так что уже
вовсе не повторяю твоих мыслей, а между тем я только твой кошмар и больше
ничего.
-- Лжешь. Твоя цель именно уверить, что ты сам по себе, а не мой кошмар, и
вот ты теперь подтверждаешь сам, что ты сон.
-- Друг мой, сегодня я взял особую методу, я потом тебе растолкую. Постой,
где же я остановился? Да, вот я тогда простудился, только не у вас, а еще
там...
-- Где там? Скажи, долго ли ты у меня пробудешь, не можешь уйти? -- почти в
отчаянии воскликнул Иван. Он оставил ходить, сел на диван, опять
облокотился на стол и стиснул обеими руками голову. Он сорвал с себя мокрое
полотенце и с досадой отбросил его: очевидно не помогало.
-- У тебя расстроены нервы, -- заметил джентльмен с развязно-небрежным, но
совершенно дружелюбным однако видом, -- ты сердишься на меня даже за то,
что я мог простудиться, а между тем произошло оно самым естественным
образом. Я тогда поспешал на один дипломатический вечер к одной высшей
петербургской даме, которая метила в министры. Ну, фрак, белый галстук,
смейся пожалуста: мне именно это-то и нравится, что я становлюсь суеверен.
Я здесь все ваши привычки принимаю: я в баню торговую полюбил ходить,
можешь ты это представить, и люблю с купцами и попами париться. Моя мечта
это -- воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь
толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит. Мой идеал
-- войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей богу так. Тогда
предел моим страданиям. Вот тоже лечиться у вас полюбил: весной оспа пошла,
я пошел и в воспитательном доме себе оспу привил, -- если б ты знал, как я
был в тот день доволен: на братьев славян десять рублей пожертвовал!.. Да
ты не слушаешь. Знаешь, ты что-то очень сегодня не по себе, -- помолчал
немного джентльмен. -- Я знаю, ты ходил вчера к тому доктору... ну, как
твое здоровье? Что тебе доктор сказал?
-- Дурак ! -- отрезал Иван.
-- Зато ты-то как умен. Ты опять бранишься? Я ведь не то чтоб из участия, а
так. Пожалуй не отвечай. Теперь вот ревматизмы опять пошли...
-- Дурак, -- повторил опять Иван.
-- Ты всђ свое, а я вот такой ревматизм прошлого года схватил, что до сих
пор вспоминаю.
-- У чорта ревматизм?
-- Почему же и нет, если я иногда воплощаюсь. Воплощаюсь, так и принимаю
последствия. Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto.
-- Как, как? Сатана sum et nihil humanum... это не глупо для чорта!
-- Рад, что наконец угодил.
-- А ведь это ты взял не у меня, -- остановился вдруг Иван как бы
пораженный, -- это мне никогда в голову не приходило, это странно...
-- C'est du nouveau n'est ce pas? На этот раз я поступлю честно и объясню
тебе. Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства
желудка или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны,
такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир
событий, связанный такою интригой с такими неожиданными подробностями,
начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что,
клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а между тем видят такие сны иной раз
вовсе не сочинители, совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты,
попы... Насчет этого даже целая задача: один министр так даже мне сам
признавался, что все лучшие идеи его приходят к нему, когда он спит. Ну вот
так и теперь. Я хоть и твоя галлюцинация, но, как и в кошмаре, я говорю
вещи оригинальные, какие тебе до сих пор в голову не приходили, так что уже
вовсе не повторяю твоих мыслей, а между тем я только твой кошмар и больше
ничего.
-- Лжешь. Твоя цель именно уверить, что ты сам по себе, а не мой кошмар, и
вот ты теперь подтверждаешь сам, что ты сон.
-- Друг мой, сегодня я взял особую методу, я потом тебе растолкую. Постой,
где же я остановился? Да, вот я тогда простудился, только не у вас, а еще
там...
-- Где там? Скажи, долго ли ты у меня пробудешь, не можешь уйти? -- почти в
отчаянии воскликнул Иван. Он оставил ходить, сел на диван, опять
облокотился на стол и стиснул обеими руками голову. Он сорвал с себя мокрое
полотенце и с досадой отбросил его: очевидно не помогало.
-- У тебя расстроены нервы, -- заметил джентльмен с развязно-небрежным, но
совершенно дружелюбным однако видом, -- ты сердишься на меня даже за то,
что я мог простудиться, а между тем произошло оно самым естественным
образом. Я тогда поспешал на один дипломатический вечер к одной высшей
петербургской даме, которая метила в министры. Ну, фрак, белый галстук,