инимают! "Ретроградно очень будет, говорят, никто
не поверит, le diable n'existe point. Вы, советуют, напечатайте анонимно".
Ну какое же "спасибо", если анонимно. Смеюсь с конторщиками: "это в бога,
говорю, в наш век ретроградно верить, а ведь я чорт, в меня можно". --
"Понимаем, говорят, кто же в чорта не верит, а всђ-таки нельзя, направлению
повредить может. Разве в виде шутки?" Ну в шутку-то, подумал, будет
неостроумно. Так и не напечатали. И веришь ли, у меня даже на сердце это
осталось. Самые лучшие чувства мои, как, например, благодарность, мне
формально запрещены единственно социальным моим положением.
-- Опять в философию въехал! -- ненавистно проскрежетал Иван.
-- Боже меня убереги, но ведь нельзя же иногда не пожаловаться. Я человек
оклеветанный. Вот ты поминутно мне. что я глуп. Так и видно молодого
человека. Друг мой, не в одном уме дело! У меня от природы сердце доброе и
веселое, "я ведь тоже разные водевильчики". Ты, кажется, решительно
принимаешь меня за поседелого Хлестакова, и однако судьба моя гораздо
серьезнее. Каким-то там довременным назначением, которого я никогда
разобрать не мог, я определен "отрицать, между тем я искренно добр и к
отрицанию совсем неспособен. Нет, ступай отрицать, без отрицания де не
будет критики, а какой же журнал, если нет "отделения критики"? Без критики
будет одна "осанна". Но для жизни мало одной "осанны", надо, чтоб
"осанна"-то эта переходила чрез горнило сомнений, ну и так далее, в этом
роде. Я впрочем во всђ это не ввязываюсь, не я сотворял, не я и в ответе.
Ну и выбрали козла отпущения, заставили писать в отделении критики, и
получилась жизнь. Мы эту комедию понимаем: я например прямо и просто требую
себе уничтожения. Нет, живи, говорят, потому что без тебя ничего не будет.
Если бы на земле было всђ благоразумно, то ничего бы и не произошло. Без
тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия. Вот и
служу, скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по
приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное, даже при всем
своем бесспорном уме. В этом их и трагедия. Ну и страдают, конечно, но...
всђ же зато живут, живут реально, не фантастически; ибо страдание-то и есть
жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие: всђ обратилось бы в
один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато. Ну а я? Я страдаю, а
всђ же не живу. Я икс в неопределенном уравнении. Я какой-то призрак жизни,
который потерял все концы и начала, и даже сам позабыл наконец как и
назвать себя. Ты смеешься... нет, ты не смеешься, ты опять сердишься. Ты
вечно сердишься, тебе бы всђ только ума, а я опять-таки повторю тебе, что я
отдал бы всю эту надзвездную жизнь, все чины и почести за то только, чтобы
воплотиться в душу семипудовой купчихи и богу свечки ставить.
-- Уж и ты в бога не веришь? -- ненавистно усмехнулся Иван.
-- То-есть как тебе это сказать, если ты только серьезно...
-- Есть бог или нет? -- опять со свирепою настойчивостью крикнул Иван.
-- А, так ты серьезно? Голубчик мой, ей богу не знаю, вот великое слово
сказал.
-- Не знаешь, а бога видишь? Нет, ты не сам по себе, ты -- я, ты есть я и
более ничего! Ты дрянь, ты моя фантазия!
-- То-есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет
справедливо. Je pense donc je suis, это я знаю наверно, остальное же всђ,
что кругом меня, все эти миры, бог и даже сам сатана, -- всђ это для меня
не доказано, существует ли оно само по себе, или есть только
не поверит, le diable n'existe point. Вы, советуют, напечатайте анонимно".
Ну какое же "спасибо", если анонимно. Смеюсь с конторщиками: "это в бога,
говорю, в наш век ретроградно верить, а ведь я чорт, в меня можно". --
"Понимаем, говорят, кто же в чорта не верит, а всђ-таки нельзя, направлению
повредить может. Разве в виде шутки?" Ну в шутку-то, подумал, будет
неостроумно. Так и не напечатали. И веришь ли, у меня даже на сердце это
осталось. Самые лучшие чувства мои, как, например, благодарность, мне
формально запрещены единственно социальным моим положением.
-- Опять в философию въехал! -- ненавистно проскрежетал Иван.
-- Боже меня убереги, но ведь нельзя же иногда не пожаловаться. Я человек
оклеветанный. Вот ты поминутно мне. что я глуп. Так и видно молодого
человека. Друг мой, не в одном уме дело! У меня от природы сердце доброе и
веселое, "я ведь тоже разные водевильчики". Ты, кажется, решительно
принимаешь меня за поседелого Хлестакова, и однако судьба моя гораздо
серьезнее. Каким-то там довременным назначением, которого я никогда
разобрать не мог, я определен "отрицать, между тем я искренно добр и к
отрицанию совсем неспособен. Нет, ступай отрицать, без отрицания де не
будет критики, а какой же журнал, если нет "отделения критики"? Без критики
будет одна "осанна". Но для жизни мало одной "осанны", надо, чтоб
"осанна"-то эта переходила чрез горнило сомнений, ну и так далее, в этом
роде. Я впрочем во всђ это не ввязываюсь, не я сотворял, не я и в ответе.
Ну и выбрали козла отпущения, заставили писать в отделении критики, и
получилась жизнь. Мы эту комедию понимаем: я например прямо и просто требую
себе уничтожения. Нет, живи, говорят, потому что без тебя ничего не будет.
Если бы на земле было всђ благоразумно, то ничего бы и не произошло. Без
тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия. Вот и
служу, скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по
приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное, даже при всем
своем бесспорном уме. В этом их и трагедия. Ну и страдают, конечно, но...
всђ же зато живут, живут реально, не фантастически; ибо страдание-то и есть
жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие: всђ обратилось бы в
один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато. Ну а я? Я страдаю, а
всђ же не живу. Я икс в неопределенном уравнении. Я какой-то призрак жизни,
который потерял все концы и начала, и даже сам позабыл наконец как и
назвать себя. Ты смеешься... нет, ты не смеешься, ты опять сердишься. Ты
вечно сердишься, тебе бы всђ только ума, а я опять-таки повторю тебе, что я
отдал бы всю эту надзвездную жизнь, все чины и почести за то только, чтобы
воплотиться в душу семипудовой купчихи и богу свечки ставить.
-- Уж и ты в бога не веришь? -- ненавистно усмехнулся Иван.
-- То-есть как тебе это сказать, если ты только серьезно...
-- Есть бог или нет? -- опять со свирепою настойчивостью крикнул Иван.
-- А, так ты серьезно? Голубчик мой, ей богу не знаю, вот великое слово
сказал.
-- Не знаешь, а бога видишь? Нет, ты не сам по себе, ты -- я, ты есть я и
более ничего! Ты дрянь, ты моя фантазия!
-- То-есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет
справедливо. Je pense donc je suis, это я знаю наверно, остальное же всђ,
что кругом меня, все эти миры, бог и даже сам сатана, -- всђ это для меня
не доказано, существует ли оно само по себе, или есть только