ее пошел из
больницы. Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно
тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя,
казалось бы, должно было выйти напротив. Почему так было -- он не хотел
тогда разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях. Ему
поскорее хотелось как бы что-то забыть. Затем в следующие несколько дней он
уже совсем убедился в виновности Мити, когда ближе и основательнее
ознакомился со всеми удручавшими того уликами. Были показания самых
ничтожных людей, но почти потрясающие, например Фени и ее матери. Про
Перхотина, про трактир, про лавку Плотниковых, про свидетелей в Мокром и
говорить было нечего. Главное, удручали подробности. Известие о тайных
"стуках" поразило следователя и прокурора почти в той же степени, как и
показание Григория об отворенной двери. Жена Григория, Марфа Игнатьевна, на
спрос Ивана Федоровича, прямо заявила ему, что Смердяков всю ту ночь лежал
у них за перегородкой, "трех шагов от нашей постели не было", и что хоть и
спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет:
"всђ время стонал, беспрерывно стонал". Поговорив с Герценштубе и сообщив
ему свое сомнение о том, что Смердяков вовсе не кажется ему помешанным, а
только слабым, он только вызвал у старика тоненькую улыбочку. "А вы знаете,
чем он теперь особенно занимается?" спросил он Ивана Федоровича, --
"французские вокабулы наизусть учит; у него под подушкой тетрадка лежит и
французские слова русскими буквами кем-то записаны, хе-хе-хе!" Иван
Федорович оставил наконец все сомнения. О брате Дмитрии он уже и подумать
не мог без омерзения. Одно было всђ-таки странно: что Алеша упорно
продолжал стоять на том, что убил не Дмитрий, а "по всей вероятности"
Смердяков. Иван всегда чувствовал, что мнение Алеши для него высоко, а
потому теперь очень недоумевал на него. Странно было и то, что Алеша не
искал с ним разговоров о Мите и сам не начинал никогда, а лишь отвечал на
вопросы Ивана. Это тоже сильно заметил Иван Федорович. Впрочем в то время
он очень был развлечен одним совсем посторонним обстоятельством: приехав из
Москвы, он в первые же дни весь и бесповоротно отдался пламенной и безумной
страсти своей к Катерине Ивановне. Здесь не место начинать об этой новой
страсти Ивана Федоровича, отразившейся потом на всей его жизни: это всђ
могло бы послужить канвой уже иного рассказа, другого романа, который и не
знаю предприму ли еще когда-нибудь. Но всђ же не могу умолчать и теперь о
том, что когда Иван Федорович, идя, как уже описал я, ночью с Алешей от
Катерины Ивановны, сказал ему: "я-то до нее не охотник", -- то страшно лгал
в ту минуту: он безумно любил ее, хотя правда и то, что временами ненавидел
ее до того, что мог даже убить. Тут сходилось много причин: вся потрясенная
событием с Митей, она бросилась к возвратившемуся к ней опять Ивану
Федоровичу как бы к какому своему спасителю. Она была обижена, оскорблена,
унижена в своих чувствах. И вот явился опять человек, который ее и прежде
так любил, -- о, она слишком это знала, -- и которого ум и сердце она
всегда ставила столь высоко над собой. Но строгая девушка не отдала себя в
жертву всю, несмотря на весь Карамазовский безудерж желаний своего
влюбленного и на всђ обаяние его на нее. В то же время мучилась беспрерывно
раскаянием, что изменила Мите, и в грозные, ссорные минуты с Иваном (а их
было много) прямо высказывала это ему. Это-то и назвал он, говоря с Алешей:
"ложью на л
больницы. Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно
тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя,
казалось бы, должно было выйти напротив. Почему так было -- он не хотел
тогда разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях. Ему
поскорее хотелось как бы что-то забыть. Затем в следующие несколько дней он
уже совсем убедился в виновности Мити, когда ближе и основательнее
ознакомился со всеми удручавшими того уликами. Были показания самых
ничтожных людей, но почти потрясающие, например Фени и ее матери. Про
Перхотина, про трактир, про лавку Плотниковых, про свидетелей в Мокром и
говорить было нечего. Главное, удручали подробности. Известие о тайных
"стуках" поразило следователя и прокурора почти в той же степени, как и
показание Григория об отворенной двери. Жена Григория, Марфа Игнатьевна, на
спрос Ивана Федоровича, прямо заявила ему, что Смердяков всю ту ночь лежал
у них за перегородкой, "трех шагов от нашей постели не было", и что хоть и
спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет:
"всђ время стонал, беспрерывно стонал". Поговорив с Герценштубе и сообщив
ему свое сомнение о том, что Смердяков вовсе не кажется ему помешанным, а
только слабым, он только вызвал у старика тоненькую улыбочку. "А вы знаете,
чем он теперь особенно занимается?" спросил он Ивана Федоровича, --
"французские вокабулы наизусть учит; у него под подушкой тетрадка лежит и
французские слова русскими буквами кем-то записаны, хе-хе-хе!" Иван
Федорович оставил наконец все сомнения. О брате Дмитрии он уже и подумать
не мог без омерзения. Одно было всђ-таки странно: что Алеша упорно
продолжал стоять на том, что убил не Дмитрий, а "по всей вероятности"
Смердяков. Иван всегда чувствовал, что мнение Алеши для него высоко, а
потому теперь очень недоумевал на него. Странно было и то, что Алеша не
искал с ним разговоров о Мите и сам не начинал никогда, а лишь отвечал на
вопросы Ивана. Это тоже сильно заметил Иван Федорович. Впрочем в то время
он очень был развлечен одним совсем посторонним обстоятельством: приехав из
Москвы, он в первые же дни весь и бесповоротно отдался пламенной и безумной
страсти своей к Катерине Ивановне. Здесь не место начинать об этой новой
страсти Ивана Федоровича, отразившейся потом на всей его жизни: это всђ
могло бы послужить канвой уже иного рассказа, другого романа, который и не
знаю предприму ли еще когда-нибудь. Но всђ же не могу умолчать и теперь о
том, что когда Иван Федорович, идя, как уже описал я, ночью с Алешей от
Катерины Ивановны, сказал ему: "я-то до нее не охотник", -- то страшно лгал
в ту минуту: он безумно любил ее, хотя правда и то, что временами ненавидел
ее до того, что мог даже убить. Тут сходилось много причин: вся потрясенная
событием с Митей, она бросилась к возвратившемуся к ней опять Ивану
Федоровичу как бы к какому своему спасителю. Она была обижена, оскорблена,
унижена в своих чувствах. И вот явился опять человек, который ее и прежде
так любил, -- о, она слишком это знала, -- и которого ум и сердце она
всегда ставила столь высоко над собой. Но строгая девушка не отдала себя в
жертву всю, несмотря на весь Карамазовский безудерж желаний своего
влюбленного и на всђ обаяние его на нее. В то же время мучилась беспрерывно
раскаянием, что изменила Мите, и в грозные, ссорные минуты с Иваном (а их
было много) прямо высказывала это ему. Это-то и назвал он, говоря с Алешей:
"ложью на л