, и самовар погас... Сам он сидел за столом на лавке
и, смотря в тетрадь, что-то чертил пером. Пузырек с чернилами находился
подле, равно как и чугунный низенький подсвечник со стеариновою впрочем
свечкой. Иван Федорович тотчас заключил по лицу Смердякова, что оправился
он от болезни вполне. Лицо его было свеж[EACUTE]е, полнее, хохолок взбит,
височки примазаны. Сидел он в пестром ватном халате, очень однако
затасканном и порядочно истрепанном. На носу его были очки, которых Иван
Федорович не видывал у него прежде. Это пустейшее обстоятельство вдруг как
бы вдвое даже озлило Ивана Федоровича: "этакая тварь, да еще в очках!"
Смердяков медленно поднял голову и пристально посмотрел в очки на
вошедшего; затем тихо их снял и сам приподнялся на лавке, но как-то совсем
не столь почтительно, как-то даже лениво, единственно чтобы соблюсти только
лишь самую необходимейшую учтивость, без которой уже нельзя почти обойтись.
Всђ это мигом мелькнуло Ивану и всђ это он сразу обхватил и заметил, а
главное -- взгляд Смердякова, решительно злобный, неприветливый и даже
надменный: "чего дескать шляешься, обо всем ведь тогда сговорились, зачем
же опять пришел?" Иван Федорович едва сдержал себя:
-- Жарко у тебя. -- сказал он, еще стоя, и расстегнул пальто.
-- Снимите-с. -- позволил Смердяков.
Иван Федорович снял пальто и бросил его на лавку, дрожащими руками взял
стул, быстро придвинул его к столу и сел. Смердяков успел опуститься на
свою лавку раньше его.
-- Во-первых, одни ли мы? -- строго и стремительно спросил Иван Федорович.
-- Не услышат нас оттуда?
-- Никто ничего не услышит-с. Сами видели: сени.
-- Слушай, голубчик: что ты такое тогда сморозил, когда я уходил от тебя из
больницы, что если я промолчу о том, что ты мастер представляться в
падучей, то и ты де не объявишь всего следователю о нашем разговоре с тобой
у ворот? что это такое всего? что ты мог тогда разуметь? Угрожал ты мне что
ли? Что я в союз что ли в какой с тобою вступал, боюсь тебя что ли?
Иван Федорович проговорил это совсем в ярости, видимо и нарочно давая
знать, что презирает всякий обиняк и всякий подход и играет в открытую.
Глаза Смердякова злобно сверкнули, левый глазок замигал, и он тотчас же,
хотя по обычаю своему сдержанно и мерно, дал и свой ответ: "Хочешь дескать
на чистоту, так вот тебе и эта самая чистота":
-- А то самое я тогда разумел и для того я тогда это произносил, что вы,
знамши наперед про это убивство родного родителя вашего, в жертву его тогда
оставили, и чтобы не заключили после сего люди чего дурного об ваших
чувствах, а может и об чем ином прочем. -- вот что тогда обещался я
начальству не объявлять.
Проговорил Смердяков хоть и не спеша и обладая собою повидимому, но уж в
голосе его даже послышалось нечто твердое и настойчивое, злобное и
нагло-вызывающее. Дерзко уставился он в Ивана Федоровича, а у того в первую
минуту даже в глазах зарябило:
-- Как? Чт[OACUTE]? Да ты в уме, али нет?
-- Совершенно в полном своем уме-с.
-- Да разве я знал тогда про убийство? -- вскричал наконец Иван Федорович и
крепко стукнул кулаком по столу. -- Чт[OACUTE] значит: "об чем ином
прочем?" -- говори, подлец!
Смердяков молчал и всђ тем же наглым взглядом продолжал осматривать Ивана
Федоровича.
-- Говори, смердящая шельма, об чем "ином прочем"? -- завопил тот.
-- А об том "ином прочем" я сею минутой разумел, что вы пожалуй и сами
очень желали тогда смерти родителя вашего.
Иван Федорович вскочил и изо вс
и, смотря в тетрадь, что-то чертил пером. Пузырек с чернилами находился
подле, равно как и чугунный низенький подсвечник со стеариновою впрочем
свечкой. Иван Федорович тотчас заключил по лицу Смердякова, что оправился
он от болезни вполне. Лицо его было свеж[EACUTE]е, полнее, хохолок взбит,
височки примазаны. Сидел он в пестром ватном халате, очень однако
затасканном и порядочно истрепанном. На носу его были очки, которых Иван
Федорович не видывал у него прежде. Это пустейшее обстоятельство вдруг как
бы вдвое даже озлило Ивана Федоровича: "этакая тварь, да еще в очках!"
Смердяков медленно поднял голову и пристально посмотрел в очки на
вошедшего; затем тихо их снял и сам приподнялся на лавке, но как-то совсем
не столь почтительно, как-то даже лениво, единственно чтобы соблюсти только
лишь самую необходимейшую учтивость, без которой уже нельзя почти обойтись.
Всђ это мигом мелькнуло Ивану и всђ это он сразу обхватил и заметил, а
главное -- взгляд Смердякова, решительно злобный, неприветливый и даже
надменный: "чего дескать шляешься, обо всем ведь тогда сговорились, зачем
же опять пришел?" Иван Федорович едва сдержал себя:
-- Жарко у тебя. -- сказал он, еще стоя, и расстегнул пальто.
-- Снимите-с. -- позволил Смердяков.
Иван Федорович снял пальто и бросил его на лавку, дрожащими руками взял
стул, быстро придвинул его к столу и сел. Смердяков успел опуститься на
свою лавку раньше его.
-- Во-первых, одни ли мы? -- строго и стремительно спросил Иван Федорович.
-- Не услышат нас оттуда?
-- Никто ничего не услышит-с. Сами видели: сени.
-- Слушай, голубчик: что ты такое тогда сморозил, когда я уходил от тебя из
больницы, что если я промолчу о том, что ты мастер представляться в
падучей, то и ты де не объявишь всего следователю о нашем разговоре с тобой
у ворот? что это такое всего? что ты мог тогда разуметь? Угрожал ты мне что
ли? Что я в союз что ли в какой с тобою вступал, боюсь тебя что ли?
Иван Федорович проговорил это совсем в ярости, видимо и нарочно давая
знать, что презирает всякий обиняк и всякий подход и играет в открытую.
Глаза Смердякова злобно сверкнули, левый глазок замигал, и он тотчас же,
хотя по обычаю своему сдержанно и мерно, дал и свой ответ: "Хочешь дескать
на чистоту, так вот тебе и эта самая чистота":
-- А то самое я тогда разумел и для того я тогда это произносил, что вы,
знамши наперед про это убивство родного родителя вашего, в жертву его тогда
оставили, и чтобы не заключили после сего люди чего дурного об ваших
чувствах, а может и об чем ином прочем. -- вот что тогда обещался я
начальству не объявлять.
Проговорил Смердяков хоть и не спеша и обладая собою повидимому, но уж в
голосе его даже послышалось нечто твердое и настойчивое, злобное и
нагло-вызывающее. Дерзко уставился он в Ивана Федоровича, а у того в первую
минуту даже в глазах зарябило:
-- Как? Чт[OACUTE]? Да ты в уме, али нет?
-- Совершенно в полном своем уме-с.
-- Да разве я знал тогда про убийство? -- вскричал наконец Иван Федорович и
крепко стукнул кулаком по столу. -- Чт[OACUTE] значит: "об чем ином
прочем?" -- говори, подлец!
Смердяков молчал и всђ тем же наглым взглядом продолжал осматривать Ивана
Федоровича.
-- Говори, смердящая шельма, об чем "ином прочем"? -- завопил тот.
-- А об том "ином прочем" я сею минутой разумел, что вы пожалуй и сами
очень желали тогда смерти родителя вашего.
Иван Федорович вскочил и изо вс