удимым Митей он однако же увиделся тоже в первый день
своего прибытия, и это свидание не только не ослабило в нем убеждения в его
виновности, а даже усилило его. Брата он нашел тогда в беспокойстве, в
болезненном волнении. Митя был многоречив, но рассеян и раскидчив, говорил
очень резко, обвинял Смердякова и страшно путался. Более всего говорил всђ
про те же три тысячи, которые "украл" у него покойник. "Деньги мои, они
были мои, -- твердил Митя; -- если б я даже украл их, то был бы прав". Все
улики, стоявшие против него, почти не оспаривал, и если толковал факты в
свою пользу, то опять-таки очень сбивчиво и нелепо, -- вообще как будто
даже и не желая оправдываться вовсе пред Иваном или кем-нибудь, напротив
сердился, гордо пренебрегал обвинениями, бранился и кипятился. Над
свидетельством Григория об отворенной двери лишь презрительно смеялся и
уверял, что это "чорт отворил". Но никаких связных объяснений этому факту
не мог представить. Он даже успел оскорбить в это первое свидание Ивана
Федоровича, резко сказав ему, что не тем его подозревать и допрашивать,
которые сами утверждают, что "всђ позволено". Вообще на этот раз с Иваном
Федоровичем был очень недружелюбен. Сейчас после этого свидания с Митей,
Иван Федорович и направился тогда к Смердякову.
Еще в вагоне, летя из Москвы, он всђ думал про Смердякова и про последний
свой разговор с ним вечером накануне отъезда. Многое смущало его, многое
казалось подозрительным. Но давая свои показания судебному следователю,
Иван Федорович до времени умолчал о том разговоре. Всђ отложил до свидания
со Смердяковым. Тот находился тогда в городской больнице. Доктор
Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу в больнице врач Варвинский на
настойчивые вопросы Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая болезнь
Смердякова несомненна, и даже удивились вопросу: "Не притворялся ли он в
день катастрофы?" Они дали ему понять, что припадок этот был даже
необыкновенный, продолжался и повторялся несколько дней, так что жизнь
пациента была в решительной опасности, и что только теперь, после принятых
мер, можно уже сказать утвердительно, что больной останется в живых, хотя
очень возможно (прибавил доктор Герценштубе), что рассудок его останется
отчасти расстроен, "если не на всю жизнь, то на довольно продолжительное
время". На нетерпеливый спрос Ивана Федоровича, что, "стало быть он теперь
сумасшедший?" ему ответили, что "этого в полном смысле еще нет, но что
замечаются некоторые ненормальности". Иван Федорович положил сам узнать,
какие это ненормальности. В больнице его тотчас же допустили к свиданию.
Смердяков находился в отдельном помещении и лежал на койке. Тут же подле
него была еще койка, которую занимал один расслабленный городской мещанин,
весь распухший от водяной, видимо готовый завтра или послезавтра умереть;
разговору он помешать не мог. Смердяков осклабился недоверчиво, завидев
Ивана Федоровича, и в первое мгновение как будто даже сробел. Так по
крайней мере мелькнуло у Ивана Федоровича. Но это было лишь мгновение,
напротив, во всђ остальное время Смердяков почти поразил его своим
спокойствием. С самого первого взгляда на него Иван Федорович несомненно
убедился в полном и чрезвычайном болезненном его состоянии: он был очень
слаб, говорил медленно и как бы с трудом ворочая языком; очень похудел и
пожелтел. Во все минут двадцать свидания жаловался на головную боль и на
лом во всех членах. Скопческое, сухое лицо его стало как будто таким
маленьким, висо
своего прибытия, и это свидание не только не ослабило в нем убеждения в его
виновности, а даже усилило его. Брата он нашел тогда в беспокойстве, в
болезненном волнении. Митя был многоречив, но рассеян и раскидчив, говорил
очень резко, обвинял Смердякова и страшно путался. Более всего говорил всђ
про те же три тысячи, которые "украл" у него покойник. "Деньги мои, они
были мои, -- твердил Митя; -- если б я даже украл их, то был бы прав". Все
улики, стоявшие против него, почти не оспаривал, и если толковал факты в
свою пользу, то опять-таки очень сбивчиво и нелепо, -- вообще как будто
даже и не желая оправдываться вовсе пред Иваном или кем-нибудь, напротив
сердился, гордо пренебрегал обвинениями, бранился и кипятился. Над
свидетельством Григория об отворенной двери лишь презрительно смеялся и
уверял, что это "чорт отворил". Но никаких связных объяснений этому факту
не мог представить. Он даже успел оскорбить в это первое свидание Ивана
Федоровича, резко сказав ему, что не тем его подозревать и допрашивать,
которые сами утверждают, что "всђ позволено". Вообще на этот раз с Иваном
Федоровичем был очень недружелюбен. Сейчас после этого свидания с Митей,
Иван Федорович и направился тогда к Смердякову.
Еще в вагоне, летя из Москвы, он всђ думал про Смердякова и про последний
свой разговор с ним вечером накануне отъезда. Многое смущало его, многое
казалось подозрительным. Но давая свои показания судебному следователю,
Иван Федорович до времени умолчал о том разговоре. Всђ отложил до свидания
со Смердяковым. Тот находился тогда в городской больнице. Доктор
Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу в больнице врач Варвинский на
настойчивые вопросы Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая болезнь
Смердякова несомненна, и даже удивились вопросу: "Не притворялся ли он в
день катастрофы?" Они дали ему понять, что припадок этот был даже
необыкновенный, продолжался и повторялся несколько дней, так что жизнь
пациента была в решительной опасности, и что только теперь, после принятых
мер, можно уже сказать утвердительно, что больной останется в живых, хотя
очень возможно (прибавил доктор Герценштубе), что рассудок его останется
отчасти расстроен, "если не на всю жизнь, то на довольно продолжительное
время". На нетерпеливый спрос Ивана Федоровича, что, "стало быть он теперь
сумасшедший?" ему ответили, что "этого в полном смысле еще нет, но что
замечаются некоторые ненормальности". Иван Федорович положил сам узнать,
какие это ненормальности. В больнице его тотчас же допустили к свиданию.
Смердяков находился в отдельном помещении и лежал на койке. Тут же подле
него была еще койка, которую занимал один расслабленный городской мещанин,
весь распухший от водяной, видимо готовый завтра или послезавтра умереть;
разговору он помешать не мог. Смердяков осклабился недоверчиво, завидев
Ивана Федоровича, и в первое мгновение как будто даже сробел. Так по
крайней мере мелькнуло у Ивана Федоровича. Но это было лишь мгновение,
напротив, во всђ остальное время Смердяков почти поразил его своим
спокойствием. С самого первого взгляда на него Иван Федорович несомненно
убедился в полном и чрезвычайном болезненном его состоянии: он был очень
слаб, говорил медленно и как бы с трудом ворочая языком; очень похудел и
пожелтел. Во все минут двадцать свидания жаловался на головную боль и на
лом во всех членах. Скопческое, сухое лицо его стало как будто таким
маленьким, висо