переулку. И он, и Иван Федорович квартировали особо, на разных квартирах:
ни один из них не захотел жить в опустевшем доме Федора Павловича. Алеша
нанимал меблированную комнату в семействе одних мещан; Иван же Федорович
жил довольно от него далеко и занимал просторное и довольно комфортное
помещение во флигеле одного хорошего дома, принадлежавшего одной небедной
вдове-чиновнице. Но прислуживала ему в целом флигеле всего только одна
древняя, совсем глухая старушонка, вся в ревматизмах, ложившаяся в шесть
часов вечера и встававшая в шесть часов утра. Иван Федорович стал до
странности в эти два месяца нетребователен и очень любил оставаться совсем
один. Даже комнату, которую занимал, он сам убирал, а в остальные комнаты
своего помещения даже и заходил редко. Дойдя до ворот своего дома и, уже
взявшись за ручку звонка, он остановился. Он почувствовал, что весь еще
дрожит злобною дрожью. Вдруг он бросил звонок, плюнул, повернул назад и
быстро пошел опять совсем на другой, противоположный конец города, версты
за две от своей квартиры, в один крошечный, скосившийся бревенчатый домик,
в котором квартировала Марья Кондратьевна, бывшая соседка Федора Павловича,
приходившая к Федору Павловичу на кухню за супом, и которой Смердяков пел
тогда свои песни и играл на гитаре. Прежний домик свой она продала и теперь
проживала с матерью почти в избе, а больной, почти умирающий Смердяков, с
самой смерти Федора Павловича поселился у них. Вот к нему-то и направился
теперь Иван Федорович, влекомый одним внезапным и непобедимым соображением.
VI. ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ СО СМЕРДЯКОВЫМ.
Это уже в третий раз шел Иван Федорович говорить со Смердяковым по
возвращении своем из Москвы. В первый раз после катастрофы он видел его и
говорил с ним сейчас же в первый день своего приезда, затем посетил его еще
раз две недели спустя. Но после этого второго раза свидания свои со
Смердяковым прекратил, так что теперь слишком месяц как он уже не видал его
и почти ничего не слыхал о нем. Воротился же тогда Иван Федорович из Москвы
уже на пятый только день после смерти родителя, так что не застал и гроба
его: погребение совершилось как раз накануне его приезда. Причина
замедления Ивана Федоровича заключалась в том, что Алеша, не зная в
точности его московского адреса, прибегнул, для посылки телеграммы, к
Катерине Ивановне, а та, тоже в неведении настоящего адреса,
телеграфировала к своей сестре и тетке, рассчитывая, что Иван Федорович
сейчас же по прибытии в Москву к ним зайдет. Но он к ним зашел лишь на
четвертый день по приезде и, прочтя телеграмму, тотчас же, конечно, сломя
голову полетел к нам. У нас первого встретил Алешу, но, переговорив с ним,
был очень изумлен, что тот даже и подозревать не хочет Митю, а прямо
указывает на Смердякова как на убийцу, что было в разрез всем другим
мнениям в нашем городе. Повидав затем исправника. прокурора, узнав
подробности обвинения и ареста, он еще более удивился на Алешу и приписал
его мнение лишь возбужденному до последней степени братскому чувству и
состраданию его к Мите, которого Алеша, как и знал это Иван, очень любил.
Кстати, промолвим лишь два слова раз навсегда о чувствах Ивана к брату
Дмитрию Федоровичу: он его решительно не любил и много-много что чувствовал
к нему иногда сострадание, но и то смешанное с большим презрением,
доходившим до гадливости. Митя весь, даже всею своею фигурой, был ему
крайне не симпатичен. На любовь к нему Катерины Ивановны Иван смотрел с
негодованием. С подс