ах про всех есть несколько правды, -- проговорил тихо Алеша.
-- Ах, какие у вас мысли! -- взвизгнула в восторге Лиза, -- это у
монаха-то! Вы не поверите, как я вас уважаю, Алеша, за то, что вы никогда
не лжете. Ах, я вам один мой смешной сон расскажу: мне иногда во сне снятся
черти, будто ночь, я в моей комнате со свечкой, и вдруг везде черти, во
всех углах, и под столом, и двери отворяют, а их там за дверями толпа и им
хочется войти и меня схватить. И уж подходят, уж хватают. А я вдруг
перекрещусь, и они все назад, боятся, только не уходят совсем, а у дверей
стоят и по углам, ждут. И вдруг мне ужасно захочется вслух начать бога
бранить, вот и начну бранить, а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и
обрадуются, вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь -- а
они все назад. Ужасно весело, дух замирает.
-- И у меня бывал этот самый сон, -- вдруг сказал Алеша.
-- Неужто? -- вскрикнула Лиза в удивлении. -- Послушайте, Алеша, не
смейтесь, это ужасно важно: разве можно, чтоб у двух разных был один и тот
же сон?
-- Верно можно.
-- Алеша, говорю вам, это ужасно важно, -- в каком-то чрезмерном уже
удивлении продолжала Лиза. -- Не сон важен, а то, что вы могли видеть этот
же самый сон как и я. Вы никогда мне не лжете, не лгите и теперь: это
правда? Вы не смеетесь?
-- Правда.
Лиза была чем-то ужасно поражена и на полминутку примолкла.
-- Алеша, ходите ко мне, ходите ко мне чаще, -- проговорила она вдруг
молящим голосом.
-- Я всегда, всю жизнь буду к вам приходить, -- твердо ответил Алеша.
-- Я ведь одному вам говорю, -- начала опять Лиза. -- Я себе одной говорю,
да еще вам. Вам одному в целом мире. И вам охотнее, чем самой себе говорю.
И вас совсем не стыжусь. Алеша, почему я вас совсем не стыжусь, совсем?
Алеша, правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?
-- Не знаю.
-- Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид
четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а
потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал,
что мальчик умер скоро, чрез четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, всђ
стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо!
-- Хорошо?
-- Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я
сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный
компот. Вы любите?
Алеша молчал и смотрел на нее. Бледно-желтое лицо ее вдруг исказилось,
глаза загорелись.
-- Знаете, я про жида этого как прочла, то всю ночь так и тряслась в
слезах. Воображаю, как ребеночек кричит и стонет (ведь четырехлетние
мальчики понимают), а у меня всђ эта мысль про компот не отстает. Утром я
послала письмо к одному человеку, чтобы непременно пришел ко мне. Он
пришел, а я ему вдруг рассказала про мальчика и про компот, все рассказала,
все, и сказала, что "это хорошо". Он вдруг засмеялся и сказал, что это в
самом деле хорошо. Затем встал и ушел. Всего пять минут сидел. Презирал он
меня, презирал? Говорите, говорите, Алеша, презирал он меня или нет? --
выпрямилась она на кушетке, засверкав глазами.
-- Скажите, -- проговорил в волнении Алеша, -- вы сами его позвали, этого
человека?
-- Сама.
-- Письмо ему послали?
-- Письмо.
-- Собственно про это спросить, про ребенка?
-- Нет, совсем не про это, совсем. А как он вошел, я сейчас про это и
спросила. Он ответил, засмеялся, встал и ушел.
-- Этот человек честно с вами поступил, -- тихо проговорил Алеша.
-- Ах, какие у вас мысли! -- взвизгнула в восторге Лиза, -- это у
монаха-то! Вы не поверите, как я вас уважаю, Алеша, за то, что вы никогда
не лжете. Ах, я вам один мой смешной сон расскажу: мне иногда во сне снятся
черти, будто ночь, я в моей комнате со свечкой, и вдруг везде черти, во
всех углах, и под столом, и двери отворяют, а их там за дверями толпа и им
хочется войти и меня схватить. И уж подходят, уж хватают. А я вдруг
перекрещусь, и они все назад, боятся, только не уходят совсем, а у дверей
стоят и по углам, ждут. И вдруг мне ужасно захочется вслух начать бога
бранить, вот и начну бранить, а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и
обрадуются, вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь -- а
они все назад. Ужасно весело, дух замирает.
-- И у меня бывал этот самый сон, -- вдруг сказал Алеша.
-- Неужто? -- вскрикнула Лиза в удивлении. -- Послушайте, Алеша, не
смейтесь, это ужасно важно: разве можно, чтоб у двух разных был один и тот
же сон?
-- Верно можно.
-- Алеша, говорю вам, это ужасно важно, -- в каком-то чрезмерном уже
удивлении продолжала Лиза. -- Не сон важен, а то, что вы могли видеть этот
же самый сон как и я. Вы никогда мне не лжете, не лгите и теперь: это
правда? Вы не смеетесь?
-- Правда.
Лиза была чем-то ужасно поражена и на полминутку примолкла.
-- Алеша, ходите ко мне, ходите ко мне чаще, -- проговорила она вдруг
молящим голосом.
-- Я всегда, всю жизнь буду к вам приходить, -- твердо ответил Алеша.
-- Я ведь одному вам говорю, -- начала опять Лиза. -- Я себе одной говорю,
да еще вам. Вам одному в целом мире. И вам охотнее, чем самой себе говорю.
И вас совсем не стыжусь. Алеша, почему я вас совсем не стыжусь, совсем?
Алеша, правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?
-- Не знаю.
-- Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид
четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а
потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал,
что мальчик умер скоро, чрез четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, всђ
стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо!
-- Хорошо?
-- Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я
сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный
компот. Вы любите?
Алеша молчал и смотрел на нее. Бледно-желтое лицо ее вдруг исказилось,
глаза загорелись.
-- Знаете, я про жида этого как прочла, то всю ночь так и тряслась в
слезах. Воображаю, как ребеночек кричит и стонет (ведь четырехлетние
мальчики понимают), а у меня всђ эта мысль про компот не отстает. Утром я
послала письмо к одному человеку, чтобы непременно пришел ко мне. Он
пришел, а я ему вдруг рассказала про мальчика и про компот, все рассказала,
все, и сказала, что "это хорошо". Он вдруг засмеялся и сказал, что это в
самом деле хорошо. Затем встал и ушел. Всего пять минут сидел. Презирал он
меня, презирал? Говорите, говорите, Алеша, презирал он меня или нет? --
выпрямилась она на кушетке, засверкав глазами.
-- Скажите, -- проговорил в волнении Алеша, -- вы сами его позвали, этого
человека?
-- Сама.
-- Письмо ему послали?
-- Письмо.
-- Собственно про это спросить, про ребенка?
-- Нет, совсем не про это, совсем. А как он вошел, я сейчас про это и
спросила. Он ответил, засмеялся, встал и ушел.
-- Этот человек честно с вами поступил, -- тихо проговорил Алеша.