умеете это сделать, и
придти рассказать мне, мне, матери, потому что, вы понимаете, я умру, я
просто умру, если всђ это будет продолжаться, или убегу из дома. Я больше
не могу, у меня есть терпение, но я могу его лишиться, и тогда... и тогда
будут ужасы. Ах, боже мой, наконец-то Петр Ильич! -- вскрикнула, вся вдруг
просияв г-жа Хохлакова, завидя входящего Петра Ильича Перхотина. --
Опоздали, опоздали! Ну что, садитесь, говорите, решайте судьбу, ну что ж
этот адвокат? Куда же вы, Алексей Федорович?
-- Я к Lise.
-- Ах, да! Так вы не забудете, не забудете, о чем я вас просила? Тут
судьба, судьба!
-- Конечно не забуду, если только можно... но я так опоздал, --
пробормотал, поскорее ретируясь, Алеша.
-- Нет наверно, наверно заходите, а не "если можно", иначе я умру! --
прокричала вслед ему г-жа Хохлакова, но Алеша уже вышел из комнаты.
III. БЕСЕНОК.
Войдя к Лизе, он застал ее полулежащею в ее прежнем кресле, в котором ее
возили, когда она еще не могла ходить. Она не тронулась к нему навстречу,
но зоркий, острый ее взгляд так и впился в него. Взгляд был несколько
воспаленный, лицо бледно-желтое. Алеша изумился тому, как она изменилась в
три дня, даже похудела. Она не протянула ему руки. Он сам притронулся к ее
тонким, длинным пальчикам, неподвижно лежавшим на ее платье, затем молча
сел против нее.
-- Я знаю, что вы спешите в острог, -- резко проговорила Лиза, -- а вас два
часа задержала мама, сейчас вам про меня и про Юлию рассказала.
-- Почему вы узнали? -- спросил Алеша.
-- Я подслушивала. Чего вы на меня уставились? Хочу подслушивать и
подслушиваю, ничего тут нет дурного. Прощенья не прошу.
-- Вы чем-то расстроены?
-- Напротив, очень рада. Только что сейчас рассуждала опять, в тридцатый
раз: как хорошо, что я вам отказала и не буду вашею женой. Вы в мужья не
годитесь: я за вас выйду, и вдруг дам вам записку, чтобы снести тому,
которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно отнесете, да еще ответ
принесете. И сорок лет вам придет, и вы всђ так же будете мои такие записки
носить.
Она вдруг засмеялась.
-- В вас что-то злобное и в то же время что-то простодушное, -- улыбнулся
ей Алеша.
-- Простодушное это то, что я вас не стыжусь. Мало того, что не стыжусь, да
и не хочу стыдиться, именно пред вами, именно вас. Алеша, почему я вас не
уважаю? Я вас очень люблю, но я вас не уважаю. Если б уважала, ведь не
говорила бы не стыдясь, ведь так?
-- Так.
-- А верите вы, что я вас не стыжусь?
-- Нет, не верю.
Лиза опять нервно засмеялась; говорила она скоро, быстро.
-- Я вашему брату Дмитрию Федоровичу конфет в острог послала. Алеша,
знаете, какой вы хорошенький! Я вас ужасно буду любить за то, что вы так
скоро позволили мне вас не любить.
-- Вы для чего меня сегодня звали, Lise?
-- Мне хотелось вам сообщить одно мое желание. Я хочу, чтобы меня
кто-нибудь истерзал, женился на мне, а потом истерзал, обманул, ушел и
уехал. Я не хочу быть счастливою!
-- Полюбили беспорядок?
-- Ах, я хочу беспорядка. Я всђ хочу зажечь дом. Я воображаю как это я
подойду и зажгу потихоньку, непременно чтобы потихоньку. Они-то тушат, а
он-то горит. А я знаю да молчу. Ах, глупости! И как скучно!
Она с отвращением махнула ручкой.
-- Богато живете, -- тихо проговорил Алеша.
-- Лучше что ль бедной-то быть?
-- Лучше.
-- Это вам ваш монах покойный наговорил. Это неправда. Пусть я богата, а
все бедные, я буду конфеты есть и сливки пить, а тем никому не дам. Ах, н
придти рассказать мне, мне, матери, потому что, вы понимаете, я умру, я
просто умру, если всђ это будет продолжаться, или убегу из дома. Я больше
не могу, у меня есть терпение, но я могу его лишиться, и тогда... и тогда
будут ужасы. Ах, боже мой, наконец-то Петр Ильич! -- вскрикнула, вся вдруг
просияв г-жа Хохлакова, завидя входящего Петра Ильича Перхотина. --
Опоздали, опоздали! Ну что, садитесь, говорите, решайте судьбу, ну что ж
этот адвокат? Куда же вы, Алексей Федорович?
-- Я к Lise.
-- Ах, да! Так вы не забудете, не забудете, о чем я вас просила? Тут
судьба, судьба!
-- Конечно не забуду, если только можно... но я так опоздал, --
пробормотал, поскорее ретируясь, Алеша.
-- Нет наверно, наверно заходите, а не "если можно", иначе я умру! --
прокричала вслед ему г-жа Хохлакова, но Алеша уже вышел из комнаты.
III. БЕСЕНОК.
Войдя к Лизе, он застал ее полулежащею в ее прежнем кресле, в котором ее
возили, когда она еще не могла ходить. Она не тронулась к нему навстречу,
но зоркий, острый ее взгляд так и впился в него. Взгляд был несколько
воспаленный, лицо бледно-желтое. Алеша изумился тому, как она изменилась в
три дня, даже похудела. Она не протянула ему руки. Он сам притронулся к ее
тонким, длинным пальчикам, неподвижно лежавшим на ее платье, затем молча
сел против нее.
-- Я знаю, что вы спешите в острог, -- резко проговорила Лиза, -- а вас два
часа задержала мама, сейчас вам про меня и про Юлию рассказала.
-- Почему вы узнали? -- спросил Алеша.
-- Я подслушивала. Чего вы на меня уставились? Хочу подслушивать и
подслушиваю, ничего тут нет дурного. Прощенья не прошу.
-- Вы чем-то расстроены?
-- Напротив, очень рада. Только что сейчас рассуждала опять, в тридцатый
раз: как хорошо, что я вам отказала и не буду вашею женой. Вы в мужья не
годитесь: я за вас выйду, и вдруг дам вам записку, чтобы снести тому,
которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно отнесете, да еще ответ
принесете. И сорок лет вам придет, и вы всђ так же будете мои такие записки
носить.
Она вдруг засмеялась.
-- В вас что-то злобное и в то же время что-то простодушное, -- улыбнулся
ей Алеша.
-- Простодушное это то, что я вас не стыжусь. Мало того, что не стыжусь, да
и не хочу стыдиться, именно пред вами, именно вас. Алеша, почему я вас не
уважаю? Я вас очень люблю, но я вас не уважаю. Если б уважала, ведь не
говорила бы не стыдясь, ведь так?
-- Так.
-- А верите вы, что я вас не стыжусь?
-- Нет, не верю.
Лиза опять нервно засмеялась; говорила она скоро, быстро.
-- Я вашему брату Дмитрию Федоровичу конфет в острог послала. Алеша,
знаете, какой вы хорошенький! Я вас ужасно буду любить за то, что вы так
скоро позволили мне вас не любить.
-- Вы для чего меня сегодня звали, Lise?
-- Мне хотелось вам сообщить одно мое желание. Я хочу, чтобы меня
кто-нибудь истерзал, женился на мне, а потом истерзал, обманул, ушел и
уехал. Я не хочу быть счастливою!
-- Полюбили беспорядок?
-- Ах, я хочу беспорядка. Я всђ хочу зажечь дом. Я воображаю как это я
подойду и зажгу потихоньку, непременно чтобы потихоньку. Они-то тушат, а
он-то горит. А я знаю да молчу. Ах, глупости! И как скучно!
Она с отвращением махнула ручкой.
-- Богато живете, -- тихо проговорил Алеша.
-- Лучше что ль бедной-то быть?
-- Лучше.
-- Это вам ваш монах покойный наговорил. Это неправда. Пусть я богата, а
все бедные, я буду конфеты есть и сливки пить, а тем никому не дам. Ах, н