почти между четырех глаз. Впрочем
таких лиц было очень немного: всего только Грушенька, Алеша и Ракитин. Но к
Грушеньке очень благоволил сам исправник Михаил Макарович. У старика лежал
на сердце его окрик на нее в Мокром. Потом, узнав всю суть, он изменил
совсем о ней свои мысли. И странное дело: хотя был твердо убежден в
преступлении Мити, но со времени заключения его всђ как-то более и более
смотрел на него мягче: "с хорошею может быть душой был человек, а вот
пропал как швед, от пьянства и беспорядка!" Прежний ужас сменился в сердце
его какою-то жалостью. Что же до Алеши, то исправник очень любил его и
давно уже был с ним знаком, а Ракитин, повадившийся впоследствии приходить
очень часто к заключенному, был одним из самых близких знакомых
"исправничьих барышень", как он называл их, и ежедневно терся в их доме. У
смотрителя же острога, благодушного старика, хотя и крепкого служаки, он
давал в доме уроки. Алеша же опять-таки был особенный и стародавний
знакомый и смотрителя, любившего говорить с ним вообще о "премудрости".
Ивана Федоровича, например, смотритель не то что уважал, а даже боялся,
главное, его суждений, хотя сам был большим философом, разумеется, "своим
умом дойдя". Но к Алеше в нем была какая-то непобедимая симпатия. В
последний год старик как раз засел за апокрифические евангелия и поминутно
сообщал о своих впечатлениях своему молодому другу. Прежде даже заходил к
нему в монастырь и толковал с ним и с иеромонахами по целым часам. Словом,
Алеше, если бы даже он и запоздал в острог, стоило пройти к смотрителю, и
дело всегда улаживалось. К тому же к Алеше все до последнего сторожа в
остроге привыкли. Караул же конечно не стеснял, было бы лишь дозволение
начальства. Митя из своей каморки, когда вызывали его, сходил всегда вниз в
место, назначенное для свиданий. Войдя в комнату, Алеша как раз столкнулся
с Ракитиным, уже уходившим от Мити. Оба они громко говорили. Митя, провожая
его, чему-то очень смеялся, а Ракитин как будто ворчал. Ракитин, особенно в
последнее время, не любил встречаться с Алешей, почти не говорил с ним,
даже и раскланивался с натугой. Завидя теперь входящего Алешу, он особенно
нахмурил брови и отвел глаза в сторону, как бы весь занятый застегиванием
своего большого теплого с меховым воротником пальто. Потом тотчас же
принялся искать свой зонтик.
-- Своего бы не забыть чего, -- пробормотал он единственно, чтобы
что-нибудь сказать.
-- Ты чужого-то чего не забудь! -- сострил Митя и тотчас же сам
расхохотался своей остроте. Ракитин мигом вспылил.
-- Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье ваше отродье, а не
Ракитину! -- крикнул он вдруг, так и затрясшись от злости.
-- Чего ты? Я пошутил! -- вскрикнул Митя, -- фу, чорт! Вот они все таковы,
-- обратился он к Алеше, кивая на быстро уходившего Ракитина, -- то всђ
сидел, смеялся и весел был, а тут вдруг и вскипел! Тебе даже и головой не
кивнул, совсем что ли вы рассорились? Что ты так поздно? Я тебя не то что
ждал, а жаждал всђ утро. Ну да ничего! Наверстаем.
-- Что он к тебе так часто повадился? Подружился ты с ним что ли? --
спросил Алеша, кивая тоже на дверь, в которую убрался Ракитин.
-- С Михаилом-то подружился? Нет, не то чтоб. Да и чего, свинья! Считает,
что я... подлец. Шутки тоже не понимают -- вот чт[OACUTE] в них главное.
Никогда не поймут шутки. Да и сухо у них в душе, плоско и сухо, точно как я
тогда к острогу подъезжал и на острожные стены смотрел. Но умный человек,
умный. Ну, Але
таких лиц было очень немного: всего только Грушенька, Алеша и Ракитин. Но к
Грушеньке очень благоволил сам исправник Михаил Макарович. У старика лежал
на сердце его окрик на нее в Мокром. Потом, узнав всю суть, он изменил
совсем о ней свои мысли. И странное дело: хотя был твердо убежден в
преступлении Мити, но со времени заключения его всђ как-то более и более
смотрел на него мягче: "с хорошею может быть душой был человек, а вот
пропал как швед, от пьянства и беспорядка!" Прежний ужас сменился в сердце
его какою-то жалостью. Что же до Алеши, то исправник очень любил его и
давно уже был с ним знаком, а Ракитин, повадившийся впоследствии приходить
очень часто к заключенному, был одним из самых близких знакомых
"исправничьих барышень", как он называл их, и ежедневно терся в их доме. У
смотрителя же острога, благодушного старика, хотя и крепкого служаки, он
давал в доме уроки. Алеша же опять-таки был особенный и стародавний
знакомый и смотрителя, любившего говорить с ним вообще о "премудрости".
Ивана Федоровича, например, смотритель не то что уважал, а даже боялся,
главное, его суждений, хотя сам был большим философом, разумеется, "своим
умом дойдя". Но к Алеше в нем была какая-то непобедимая симпатия. В
последний год старик как раз засел за апокрифические евангелия и поминутно
сообщал о своих впечатлениях своему молодому другу. Прежде даже заходил к
нему в монастырь и толковал с ним и с иеромонахами по целым часам. Словом,
Алеше, если бы даже он и запоздал в острог, стоило пройти к смотрителю, и
дело всегда улаживалось. К тому же к Алеше все до последнего сторожа в
остроге привыкли. Караул же конечно не стеснял, было бы лишь дозволение
начальства. Митя из своей каморки, когда вызывали его, сходил всегда вниз в
место, назначенное для свиданий. Войдя в комнату, Алеша как раз столкнулся
с Ракитиным, уже уходившим от Мити. Оба они громко говорили. Митя, провожая
его, чему-то очень смеялся, а Ракитин как будто ворчал. Ракитин, особенно в
последнее время, не любил встречаться с Алешей, почти не говорил с ним,
даже и раскланивался с натугой. Завидя теперь входящего Алешу, он особенно
нахмурил брови и отвел глаза в сторону, как бы весь занятый застегиванием
своего большого теплого с меховым воротником пальто. Потом тотчас же
принялся искать свой зонтик.
-- Своего бы не забыть чего, -- пробормотал он единственно, чтобы
что-нибудь сказать.
-- Ты чужого-то чего не забудь! -- сострил Митя и тотчас же сам
расхохотался своей остроте. Ракитин мигом вспылил.
-- Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье ваше отродье, а не
Ракитину! -- крикнул он вдруг, так и затрясшись от злости.
-- Чего ты? Я пошутил! -- вскрикнул Митя, -- фу, чорт! Вот они все таковы,
-- обратился он к Алеше, кивая на быстро уходившего Ракитина, -- то всђ
сидел, смеялся и весел был, а тут вдруг и вскипел! Тебе даже и головой не
кивнул, совсем что ли вы рассорились? Что ты так поздно? Я тебя не то что
ждал, а жаждал всђ утро. Ну да ничего! Наверстаем.
-- Что он к тебе так часто повадился? Подружился ты с ним что ли? --
спросил Алеша, кивая тоже на дверь, в которую убрался Ракитин.
-- С Михаилом-то подружился? Нет, не то чтоб. Да и чего, свинья! Считает,
что я... подлец. Шутки тоже не понимают -- вот чт[OACUTE] в них главное.
Никогда не поймут шутки. Да и сухо у них в душе, плоско и сухо, точно как я
тогда к острогу подъезжал и на острожные стены смотрел. Но умный человек,
умный. Ну, Але