е
говорите, не говорите ничего (замахала она ручкой, хотя Алеша и рта не
открывал), вы мне уж прежде всђ это говорили, я всђ наизусть знаю. Скучно.
Если я буду бедная, я кого-нибудь убью, -- да и богата если буду может быть
убью, -- что сидеть-то! А знаете, я хочу жать, рожь жать. Я за вас выйду, а
вы станьте мужиком, настоящим мужиком, у нас жеребеночек, хотите? Вы
Калганова знаете?
-- Знаю.
-- Он всђ ходит и мечтает. Он говорит: зачем взаправду жить, лучше мечтать.
Намечтать можно самое веселое, а жить скука. А ведь сам скоро женится, он
уж и мне объяснялся в любви. Вы умеете кубари спускать?
-- Умею.
-- Вот это он как кубарь: завертеть его и спустить и стегать, стегать,
стегать кнутиком: выйду за него замуж, всю жизнь буду спускать. Вам не
стыдно со мной сидеть?
-- Нет.
-- Вы ужасно сердитесь, что я не про святое говорю. Я не хочу быть святою.
Что сделают на том свете за самый большой грех? Вам это должно быть в
точности известно.
-- Бог осудит, -- пристально вглядывался в нее Алеша.
-- Вот так я и хочу. Я бы пришла, а меня бы и осудили, а я бы вдруг всем им
и засмеялась в глаза. Я ужасно хочу зажечь дом, Алеша, наш дом, вы мне всђ
не верите?
-- Почему же? Есть даже дети, лет по двенадцати, которым очень хочется
зажечь что-нибудь, и они зажигают. Это в роде болезни,
-- Неправда, неправда, пусть есть дети, но я не про то.
-- Вы злое принимаете за доброе: это минутный кризис, в этом ваша прежняя
болезнь может быть виновата.
-- А вы-таки меня презираете! Я просто не хочу делать доброе, я хочу делать
злое, а никакой тут болезни нет.
-- Зачем делать злое?
-- А чтобы нигде ничего не осталось. Ах, как бы хорошо, кабы ничего не
осталось! Знаете, Алеша, я иногда думаю наделать ужасно много зла и всего
скверного, и долго буду тихонько делать, и вдруг все узнают. Все меня
обступят и будут показывать на меня пальцами, а я буду на всех смотреть.
Это очень приятно. Почему это так приятно, Алеша?
-- Так. Потребность раздавить что-нибудь хорошее, али вот, как вы говорили,
зажечь. Это тоже бывает.
-- Я ведь не то что говорила, я ведь и сделаю.
-- Верю.
-- Ах как я вас люблю за то, что вы говорите: верю. И ведь вы вовсе, вовсе
не лжете. А может быть вы думаете, что я вам всђ это нарочно, чтобы вас
дразнить?
-- Нет, не думаю... хотя может быть и есть немного этой потребности.
-- Немного есть. Никогда пред вами не солгу, -- проговорила она со
сверкнувшими каким-то огоньком глазами.
Алешу всего более поражала ее серьезность: ни тени смешливости и шутливости
не было теперь в ее лице, хотя прежде веселость и шутливость не покидали ее
в самые "серьезные" ее минуты.
-- Есть минуты, когда люди любят преступление, -- задумчиво проговорил
Алеша.
-- Да, да! Вы мою мысль сказали, любят, все любят, и всегда любят, а не то
что "минуты". Знаете, в этом все как будто когда-то условились лгать и все
с тех пор лгут. Все говорят, что ненавидят дурное, а про себя все его
любят.
-- А вы всђ попрежнему дурные книги читаете?
-- Читаю. Мама читает и под подушку прячет, а я краду.
-- Как вам не совестно разрушать себя?
-- Я хочу себя разрушать. Тут есть один мальчик, он под рельсами пролежал,
когда над ним вагоны ехали. Счастливец! Послушайте, теперь вашего брата
судят за то, что он отца убил, и все любят, что он отца убил.
-- Любят, что отца убил?
-- Любят, все любят! Все говорят, что это ужасно, но про себя ужасно любят.
Я первая люблю.
-- В ваших слов
говорите, не говорите ничего (замахала она ручкой, хотя Алеша и рта не
открывал), вы мне уж прежде всђ это говорили, я всђ наизусть знаю. Скучно.
Если я буду бедная, я кого-нибудь убью, -- да и богата если буду может быть
убью, -- что сидеть-то! А знаете, я хочу жать, рожь жать. Я за вас выйду, а
вы станьте мужиком, настоящим мужиком, у нас жеребеночек, хотите? Вы
Калганова знаете?
-- Знаю.
-- Он всђ ходит и мечтает. Он говорит: зачем взаправду жить, лучше мечтать.
Намечтать можно самое веселое, а жить скука. А ведь сам скоро женится, он
уж и мне объяснялся в любви. Вы умеете кубари спускать?
-- Умею.
-- Вот это он как кубарь: завертеть его и спустить и стегать, стегать,
стегать кнутиком: выйду за него замуж, всю жизнь буду спускать. Вам не
стыдно со мной сидеть?
-- Нет.
-- Вы ужасно сердитесь, что я не про святое говорю. Я не хочу быть святою.
Что сделают на том свете за самый большой грех? Вам это должно быть в
точности известно.
-- Бог осудит, -- пристально вглядывался в нее Алеша.
-- Вот так я и хочу. Я бы пришла, а меня бы и осудили, а я бы вдруг всем им
и засмеялась в глаза. Я ужасно хочу зажечь дом, Алеша, наш дом, вы мне всђ
не верите?
-- Почему же? Есть даже дети, лет по двенадцати, которым очень хочется
зажечь что-нибудь, и они зажигают. Это в роде болезни,
-- Неправда, неправда, пусть есть дети, но я не про то.
-- Вы злое принимаете за доброе: это минутный кризис, в этом ваша прежняя
болезнь может быть виновата.
-- А вы-таки меня презираете! Я просто не хочу делать доброе, я хочу делать
злое, а никакой тут болезни нет.
-- Зачем делать злое?
-- А чтобы нигде ничего не осталось. Ах, как бы хорошо, кабы ничего не
осталось! Знаете, Алеша, я иногда думаю наделать ужасно много зла и всего
скверного, и долго буду тихонько делать, и вдруг все узнают. Все меня
обступят и будут показывать на меня пальцами, а я буду на всех смотреть.
Это очень приятно. Почему это так приятно, Алеша?
-- Так. Потребность раздавить что-нибудь хорошее, али вот, как вы говорили,
зажечь. Это тоже бывает.
-- Я ведь не то что говорила, я ведь и сделаю.
-- Верю.
-- Ах как я вас люблю за то, что вы говорите: верю. И ведь вы вовсе, вовсе
не лжете. А может быть вы думаете, что я вам всђ это нарочно, чтобы вас
дразнить?
-- Нет, не думаю... хотя может быть и есть немного этой потребности.
-- Немного есть. Никогда пред вами не солгу, -- проговорила она со
сверкнувшими каким-то огоньком глазами.
Алешу всего более поражала ее серьезность: ни тени смешливости и шутливости
не было теперь в ее лице, хотя прежде веселость и шутливость не покидали ее
в самые "серьезные" ее минуты.
-- Есть минуты, когда люди любят преступление, -- задумчиво проговорил
Алеша.
-- Да, да! Вы мою мысль сказали, любят, все любят, и всегда любят, а не то
что "минуты". Знаете, в этом все как будто когда-то условились лгать и все
с тех пор лгут. Все говорят, что ненавидят дурное, а про себя все его
любят.
-- А вы всђ попрежнему дурные книги читаете?
-- Читаю. Мама читает и под подушку прячет, а я краду.
-- Как вам не совестно разрушать себя?
-- Я хочу себя разрушать. Тут есть один мальчик, он под рельсами пролежал,
когда над ним вагоны ехали. Счастливец! Послушайте, теперь вашего брата
судят за то, что он отца убил, и все любят, что он отца убил.
-- Любят, что отца убил?
-- Любят, все любят! Все говорят, что это ужасно, но про себя ужасно любят.
Я первая люблю.
-- В ваших слов