олько
смотрю на них обоих, как они сойдутся, а внутри смеюсь. Вот вдруг я сижу
одна, т. е. нет, я тогда уж лежала, вдруг я лежу одна, Михаил Иванович и
приходит и, представьте, приносит свои стишки, самые коротенькие, на мою
больную ногу, т. е. описал в стихах мою больную ногу, Постойте, как это:
Эта ножка, эта ножка
Разболелася немножко...
или как там, -- вот никак не могу стихов запомнить, -- у меня тут лежат, --
ну я вам потом покажу, только прелесть, прелесть, и, знаете, не об одной
только ножке, а и нравоучительное, с прелестною идеей, только я ее забыла,
одним словом, прямо в альбом. Ну, я, разумеется, поблагодарила, и он был
видима польщен. Не успела поблагодарить, как вдруг входит и Петр Ильич, а
Михаил Иванович вдруг насупился как ночь. Я уж вижу, что Петр Ильич ему в
чем-то помешал, потому что Михаил Иванович непременно что-то хотел сказать
сейчас после стихов, я уж предчувствовала, а Петр Ильич и вошел. Я вдруг
Петру Ильичу стихи и показываю, да и не говорю кто сочинил. Но я уверена, я
уверена, что он сейчас догадался, хотя и до сих пор не признается, а
говорит, что не догадался; но это он нарочно. Петр Ильич тотчас захохотал и
начал критиковать: -- дрянные, говорит, стишенки, какой-нибудь семинарист
написал, -- да, знаете, с таким азартом, с таким азартом! Тут ваш друг
вместо того, чтобы рассмеяться, вдруг совсем и взбесился... Господи, я
думала, они подерутся: "Это я, говорит, написал. Я, говорит, написал в
шутку, потому что считаю за низость писать стихи... Только стихи мои
хороши. Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить, а у меня с
направлением, а вы сами, говорит, крепостник; вы, говорит, никакой
гуманности не имеете, вы никаких теперешних просвещенных чувств не
чувствуете, вас не коснулось развитие, вы, говорит. чиновник и взятки
берете!" Тут уж я начала кричать и молить их. А Петр Ильич, вы знаете,
такой не робкий, и вдруг принял самый благородный тон: смотрит на него
насмешливо, слушает и извиняется: "я, говорит, не знал. Если б я знал, я бы
не сказал, я бы, говорит, похвалил... Поэты, говорит, все так
раздражительны"... Одним словом, такие насмешки под видом самого
благородного тона. Это он мне сам потом объяснил, что это всђ были
насмешки, а я думала он и в самом деле. Только вдруг я лежу, как вот теперь
пред вами, и думаю: будет или не будет благородно, если я Михаила Ивановича
вдруг прогоню за то, что неприлично кричит у меня в доме на моего гостя? И
вот верите ли: лежу, закрыла глаза и думаю: будет или не будет благородно,
и не могу решить, и мучаюсь, мучаюсь, и сердце бьется: крикнуть аль не
крикнуть? Один голос говорит: кричи, а другой говорит: нет, не кричи!
Только что этот другой голос сказал, я вдруг и закричала и вдруг упала в
обморок. Ну, тут, разумеется, шум. Я вдруг встаю и говорю Михаилу
Ивановичу: мне горько вам объявить, но я не желаю вас более принимать в
моем доме. Так и выгнала. Ах, Алексей Федорович! я сама знаю, что скверно
сделала, я всђ лгала, я вовсе на него не сердилась, но мне вдруг, главное
вдруг, показалось, что это будет так хорошо, эта сцена... Только верите ли,
эта сцена всђ-таки была натуральна, потому что я даже расплакалась, и
несколько дней потом плакала, а потом вдруг после обеда всђ и позабыла. Вот
он и перестал ходить уже две недели, я и думаю: да неужто ж он совсем не
придет? Это еще вчера, а вдруг к вечеру приходят эти Слухи. Прочла и
ахнула, ну кто же написал, это он написал, пришел тогда домой,
смотрю на них обоих, как они сойдутся, а внутри смеюсь. Вот вдруг я сижу
одна, т. е. нет, я тогда уж лежала, вдруг я лежу одна, Михаил Иванович и
приходит и, представьте, приносит свои стишки, самые коротенькие, на мою
больную ногу, т. е. описал в стихах мою больную ногу, Постойте, как это:
Эта ножка, эта ножка
Разболелася немножко...
или как там, -- вот никак не могу стихов запомнить, -- у меня тут лежат, --
ну я вам потом покажу, только прелесть, прелесть, и, знаете, не об одной
только ножке, а и нравоучительное, с прелестною идеей, только я ее забыла,
одним словом, прямо в альбом. Ну, я, разумеется, поблагодарила, и он был
видима польщен. Не успела поблагодарить, как вдруг входит и Петр Ильич, а
Михаил Иванович вдруг насупился как ночь. Я уж вижу, что Петр Ильич ему в
чем-то помешал, потому что Михаил Иванович непременно что-то хотел сказать
сейчас после стихов, я уж предчувствовала, а Петр Ильич и вошел. Я вдруг
Петру Ильичу стихи и показываю, да и не говорю кто сочинил. Но я уверена, я
уверена, что он сейчас догадался, хотя и до сих пор не признается, а
говорит, что не догадался; но это он нарочно. Петр Ильич тотчас захохотал и
начал критиковать: -- дрянные, говорит, стишенки, какой-нибудь семинарист
написал, -- да, знаете, с таким азартом, с таким азартом! Тут ваш друг
вместо того, чтобы рассмеяться, вдруг совсем и взбесился... Господи, я
думала, они подерутся: "Это я, говорит, написал. Я, говорит, написал в
шутку, потому что считаю за низость писать стихи... Только стихи мои
хороши. Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить, а у меня с
направлением, а вы сами, говорит, крепостник; вы, говорит, никакой
гуманности не имеете, вы никаких теперешних просвещенных чувств не
чувствуете, вас не коснулось развитие, вы, говорит. чиновник и взятки
берете!" Тут уж я начала кричать и молить их. А Петр Ильич, вы знаете,
такой не робкий, и вдруг принял самый благородный тон: смотрит на него
насмешливо, слушает и извиняется: "я, говорит, не знал. Если б я знал, я бы
не сказал, я бы, говорит, похвалил... Поэты, говорит, все так
раздражительны"... Одним словом, такие насмешки под видом самого
благородного тона. Это он мне сам потом объяснил, что это всђ были
насмешки, а я думала он и в самом деле. Только вдруг я лежу, как вот теперь
пред вами, и думаю: будет или не будет благородно, если я Михаила Ивановича
вдруг прогоню за то, что неприлично кричит у меня в доме на моего гостя? И
вот верите ли: лежу, закрыла глаза и думаю: будет или не будет благородно,
и не могу решить, и мучаюсь, мучаюсь, и сердце бьется: крикнуть аль не
крикнуть? Один голос говорит: кричи, а другой говорит: нет, не кричи!
Только что этот другой голос сказал, я вдруг и закричала и вдруг упала в
обморок. Ну, тут, разумеется, шум. Я вдруг встаю и говорю Михаилу
Ивановичу: мне горько вам объявить, но я не желаю вас более принимать в
моем доме. Так и выгнала. Ах, Алексей Федорович! я сама знаю, что скверно
сделала, я всђ лгала, я вовсе на него не сердилась, но мне вдруг, главное
вдруг, показалось, что это будет так хорошо, эта сцена... Только верите ли,
эта сцена всђ-таки была натуральна, потому что я даже расплакалась, и
несколько дней потом плакала, а потом вдруг после обеда всђ и позабыла. Вот
он и перестал ходить уже две недели, я и думаю: да неужто ж он совсем не
придет? Это еще вчера, а вдруг к вечеру приходят эти Слухи. Прочла и
ахнула, ну кто же написал, это он написал, пришел тогда домой,