CUTE] же мы сидим, и во-первых, --
кофе, Юлия, Глафира, кофе!
Алеша поспешно поблагодарил и объявил, что он сейчас только пил кофе.
-- У кого?
-- У Аграфены Александровны.
-- Это... это у этой женщины! Ах, это она всех погубила, а впрочем я не
знаю, говорят, она стала святая, хотя и поздно. Лучше бы прежде, когда надо
было, а теперь что ж, какая же польза? Молчите, молчите. Алексей Федорович,
потому что я столько хочу сказать, что, кажется, так ничего и не скажу.
Этот ужасный процесс... я непременно поеду, я готовлюсь, меня внесут в
креслах, и при том я могу сидеть, со мной будут люди, и вы знаете, ведь я в
свидетелях. Как я буду говорить, как я буду говорить! Я не знаю, что я буду
говорить. Надо ведь присягу принять, ведь так, так?
-- Так, но не думаю, чтобы вам можно было явиться.
-- Я могу сидеть; ах, вы меня сбиваете! Этот процесс, этот дикий поступок,
и потом все идут в Сибирь, другие женятся, и всђ это быстро, быстро, и всђ
меняется, и наконец ничего, все старики и в гроб смотрят. Ну и пусть, я
устала. Эта Катя -- cette charmante personne, она разбила все мои надежды:
теперь она пойдет за одним вашим братом в Сибирь, а другой ваш брат поедет
за ней и будет жить в соседнем городе, и все будут мучить друг друга. Меня
это с ума сводит, а главное эта огласка: во всех газетах в Петербурге и в
Москве миллион раз писали. Ах да, представьте себе, и про меня написали,
что я была "милым другом" вашего брата, я не хочу проговорить гадкое слово,
представьте себе, ну представьте себе!
-- Этого быть не может! Где же и как написали?
-- Сейчас покажу. Вчера получила -- вчера и прочла. Вот здесь в газете
Слухи, в петербургской. Эти Слухи стали издаваться с нынешнего года, я
ужасно люблю слухи, и подписалась, и вот себе на голову: вот они какие
оказались слухи. Вот здесь, вот в этом месте, читайте.
И она протянула Алеше газетный листок, лежавший у ней под подушкой.
Она не то что была расстроена, она была как-то вся разбита и действительно
может быть у ней всђ в голове свернулось в комок. Газетное известие было
весьма характерное и, конечно, должно было на нее очень щекотливо
подействовать, но она, к своему счастью может быть, не способна была в сию
минуту сосредоточиться на одном пункте, а потому чрез минуту могла забыть
даже и о газете и перескочить совсем на другое. Про то же, что повсеместно
по всей России уже прошла слава об ужасном процессе, Алеша знал давно и,
боже, какие дикие известия и корреспонденции успел он прочесть за эти два
месяца, среди других верных известий, о своем брате, о Карамазовых вообще и
даже о себе самом. В одной газете даже сказано было, что он от страху после
преступления брата посхимился и затворился; в другой это опровергали и
писали, напротив, что он вместе со старцем своим Зосимой взломали
монастырский ящик и "утекли из монастыря". Теперешнее же известие в газете
Слухи озаглавлено было: "Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш
городок, я долго скрывал его имя), к процессу Карамазова". Оно было
коротенькое, и о г-же Хохлаковой прямо ничего не упоминалось, да и вообще
все имена были скрыты. Извещалось лишь, что преступник, которого с таким
треском собираются теперь судить, отставной армейский капитан, нахального
пошиба, лентяй и крепостник, то и дело занимался амурами и особенно влиял
на некоторых "скучающих в одиночестве дам". Одна де такая дама из
"скучающих вдовиц", молодящаяся, хотя уже имеющая взрослую дочь, до того им
прельстилась, что
кофе, Юлия, Глафира, кофе!
Алеша поспешно поблагодарил и объявил, что он сейчас только пил кофе.
-- У кого?
-- У Аграфены Александровны.
-- Это... это у этой женщины! Ах, это она всех погубила, а впрочем я не
знаю, говорят, она стала святая, хотя и поздно. Лучше бы прежде, когда надо
было, а теперь что ж, какая же польза? Молчите, молчите. Алексей Федорович,
потому что я столько хочу сказать, что, кажется, так ничего и не скажу.
Этот ужасный процесс... я непременно поеду, я готовлюсь, меня внесут в
креслах, и при том я могу сидеть, со мной будут люди, и вы знаете, ведь я в
свидетелях. Как я буду говорить, как я буду говорить! Я не знаю, что я буду
говорить. Надо ведь присягу принять, ведь так, так?
-- Так, но не думаю, чтобы вам можно было явиться.
-- Я могу сидеть; ах, вы меня сбиваете! Этот процесс, этот дикий поступок,
и потом все идут в Сибирь, другие женятся, и всђ это быстро, быстро, и всђ
меняется, и наконец ничего, все старики и в гроб смотрят. Ну и пусть, я
устала. Эта Катя -- cette charmante personne, она разбила все мои надежды:
теперь она пойдет за одним вашим братом в Сибирь, а другой ваш брат поедет
за ней и будет жить в соседнем городе, и все будут мучить друг друга. Меня
это с ума сводит, а главное эта огласка: во всех газетах в Петербурге и в
Москве миллион раз писали. Ах да, представьте себе, и про меня написали,
что я была "милым другом" вашего брата, я не хочу проговорить гадкое слово,
представьте себе, ну представьте себе!
-- Этого быть не может! Где же и как написали?
-- Сейчас покажу. Вчера получила -- вчера и прочла. Вот здесь в газете
Слухи, в петербургской. Эти Слухи стали издаваться с нынешнего года, я
ужасно люблю слухи, и подписалась, и вот себе на голову: вот они какие
оказались слухи. Вот здесь, вот в этом месте, читайте.
И она протянула Алеше газетный листок, лежавший у ней под подушкой.
Она не то что была расстроена, она была как-то вся разбита и действительно
может быть у ней всђ в голове свернулось в комок. Газетное известие было
весьма характерное и, конечно, должно было на нее очень щекотливо
подействовать, но она, к своему счастью может быть, не способна была в сию
минуту сосредоточиться на одном пункте, а потому чрез минуту могла забыть
даже и о газете и перескочить совсем на другое. Про то же, что повсеместно
по всей России уже прошла слава об ужасном процессе, Алеша знал давно и,
боже, какие дикие известия и корреспонденции успел он прочесть за эти два
месяца, среди других верных известий, о своем брате, о Карамазовых вообще и
даже о себе самом. В одной газете даже сказано было, что он от страху после
преступления брата посхимился и затворился; в другой это опровергали и
писали, напротив, что он вместе со старцем своим Зосимой взломали
монастырский ящик и "утекли из монастыря". Теперешнее же известие в газете
Слухи озаглавлено было: "Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш
городок, я долго скрывал его имя), к процессу Карамазова". Оно было
коротенькое, и о г-же Хохлаковой прямо ничего не упоминалось, да и вообще
все имена были скрыты. Извещалось лишь, что преступник, которого с таким
треском собираются теперь судить, отставной армейский капитан, нахального
пошиба, лентяй и крепостник, то и дело занимался амурами и особенно влиял
на некоторых "скучающих в одиночестве дам". Одна де такая дама из
"скучающих вдовиц", молодящаяся, хотя уже имеющая взрослую дочь, до того им
прельстилась, что