орил он медленно,
-- да и вообще со мною он во все эти два месяца очень мало говорил, а когда
я приходил к нему, то всегда бывал недоволен, что я пришел, так что я три
недели к нему уже не хожу. Гм... Если он был неделю назад, то... за эту
неделю в Мите действительно произошла какая-то перемена...
-- Перемена, перемена! -- быстро подхватила Грушенька. -- У них секрет, у
них был секрет! Митя мне сам сказал, что секрет и, знаешь, такой секрет,
что Митя и успокоиться не может. А ведь прежде был веселый, да он и теперь
веселый, только, знаешь, когда начнет этак головой мотать, да по комнате
шагать, а вот этим правым пальцем себе тут на виске волосы теребить, то уж
я и знаю, что у него что-то беспокойное на душе... я уж знаю!.. А то был
веселый, да и сегодня веселый!
-- А ты сказала: раздражен?
-- Да он и раздражен, да веселый. Он и всђ раздражђн, да на минутку, а там
веселый, а потом вдруг опять раздражен. И знаешь, Алеша, всђ я на него
дивлюсь: впереди такой страх, а он даже иной раз таким пустякам хохочет,
точно сам-то дитя.
-- И это правда, что он мне не велел говорить про Ивана? так и сказал: не
говори?
-- Так и сказал: не говори. Тебя-то он, главное, и боится, Митя-то. Потому
тут секрет, сам сказал, что секрет... Алеша, голубчик, сходи, выведай:
какой это такой у них секрет, да и приди мне сказать, -- вскинулась и
взмолилась вдруг Грушенька, -- пореши ты меня бедную, чтоб уж знала я мою
участь проклятую! С тем и звала тебя.
-- Ты думаешь, что это про тебя что-нибудь? Так ведь тогда бы он не сказал
при тебе про секрет.
-- Не знаю. Может мне-то он и хочет сказать, да не смеет. Предупреждает.
Секрет дескать есть, а какой секрет -- не сказал.
-- Ты сама-то что же думаешь?
-- А что думаю? Конец мне пришел, вот что думаю. Конец мне они все трое
приготовили, потому что тут Катька. Всђ это Катька, от нее и идет. "Такая
она и сякая", значит это я не такая. Это он вперед говорит, вперед меня
предупреждает. Бросить он меня замыслил, вот и весь тут секрет! Втроем это
и придумали, -- Митька, Катька, да Иван Федорович. Алеша, хотела я тебя
спросить давно: неделю назад он мне, вдруг и открывает, что Иван влюблен в
Катьку, потому что часто к той ходит. Правду он это мне сказал или нет?
Говори по совести, режь меня.
-- Я тебе не солгу. Иван в Катерину Ивановну не влюблен, так я думаю.
-- Ну, так и я тогда же подумала! Лжет он мне, бесстыжий, вот что! И
приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить. Ведь он дурак,
ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь такой... Только я ж
ему, я ж ему! "Ты, говорит, веришь, что я убил" -- это мне-то он говорит,
мне-то, это меня-то он тем попрекнул! Бог с ним! Ну, постой, плохо этой
Катьке будет от меня на суде! Я там одно такое словечко скажу... Я там уж
всђ скажу!
И опять она горько заплакала.
-- Вот что я тебе могу твердо объявить, Грушенька, -- сказал, вставая с
места, Алеша, -- первое то, что он тебя любит, любит более всех на свете, и
одну тебя, в этом ты мне верь. Я знаю. Уж я знаю. Второе то скажу тебе, что
я секрета выпытывать от него не хочу, а если сам мне скажет сегодня, то
прямо скажу ему, что тебе обещался сказать. Тогда приду к тебе сегодня же и
скажу. Только... кажется мне... нет тут Катерины Ивановны и в помине, а это
про другое про что-нибудь этот секрет. И это наверно так. И не похоже
совсем, чтобы про Катерину Ивановну, так мне сдается. А пока прощай!
Алеша пожал ей руку. Грушенька всђ еще плакал
-- да и вообще со мною он во все эти два месяца очень мало говорил, а когда
я приходил к нему, то всегда бывал недоволен, что я пришел, так что я три
недели к нему уже не хожу. Гм... Если он был неделю назад, то... за эту
неделю в Мите действительно произошла какая-то перемена...
-- Перемена, перемена! -- быстро подхватила Грушенька. -- У них секрет, у
них был секрет! Митя мне сам сказал, что секрет и, знаешь, такой секрет,
что Митя и успокоиться не может. А ведь прежде был веселый, да он и теперь
веселый, только, знаешь, когда начнет этак головой мотать, да по комнате
шагать, а вот этим правым пальцем себе тут на виске волосы теребить, то уж
я и знаю, что у него что-то беспокойное на душе... я уж знаю!.. А то был
веселый, да и сегодня веселый!
-- А ты сказала: раздражен?
-- Да он и раздражен, да веселый. Он и всђ раздражђн, да на минутку, а там
веселый, а потом вдруг опять раздражен. И знаешь, Алеша, всђ я на него
дивлюсь: впереди такой страх, а он даже иной раз таким пустякам хохочет,
точно сам-то дитя.
-- И это правда, что он мне не велел говорить про Ивана? так и сказал: не
говори?
-- Так и сказал: не говори. Тебя-то он, главное, и боится, Митя-то. Потому
тут секрет, сам сказал, что секрет... Алеша, голубчик, сходи, выведай:
какой это такой у них секрет, да и приди мне сказать, -- вскинулась и
взмолилась вдруг Грушенька, -- пореши ты меня бедную, чтоб уж знала я мою
участь проклятую! С тем и звала тебя.
-- Ты думаешь, что это про тебя что-нибудь? Так ведь тогда бы он не сказал
при тебе про секрет.
-- Не знаю. Может мне-то он и хочет сказать, да не смеет. Предупреждает.
Секрет дескать есть, а какой секрет -- не сказал.
-- Ты сама-то что же думаешь?
-- А что думаю? Конец мне пришел, вот что думаю. Конец мне они все трое
приготовили, потому что тут Катька. Всђ это Катька, от нее и идет. "Такая
она и сякая", значит это я не такая. Это он вперед говорит, вперед меня
предупреждает. Бросить он меня замыслил, вот и весь тут секрет! Втроем это
и придумали, -- Митька, Катька, да Иван Федорович. Алеша, хотела я тебя
спросить давно: неделю назад он мне, вдруг и открывает, что Иван влюблен в
Катьку, потому что часто к той ходит. Правду он это мне сказал или нет?
Говори по совести, режь меня.
-- Я тебе не солгу. Иван в Катерину Ивановну не влюблен, так я думаю.
-- Ну, так и я тогда же подумала! Лжет он мне, бесстыжий, вот что! И
приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить. Ведь он дурак,
ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь такой... Только я ж
ему, я ж ему! "Ты, говорит, веришь, что я убил" -- это мне-то он говорит,
мне-то, это меня-то он тем попрекнул! Бог с ним! Ну, постой, плохо этой
Катьке будет от меня на суде! Я там одно такое словечко скажу... Я там уж
всђ скажу!
И опять она горько заплакала.
-- Вот что я тебе могу твердо объявить, Грушенька, -- сказал, вставая с
места, Алеша, -- первое то, что он тебя любит, любит более всех на свете, и
одну тебя, в этом ты мне верь. Я знаю. Уж я знаю. Второе то скажу тебе, что
я секрета выпытывать от него не хочу, а если сам мне скажет сегодня, то
прямо скажу ему, что тебе обещался сказать. Тогда приду к тебе сегодня же и
скажу. Только... кажется мне... нет тут Катерины Ивановны и в помине, а это
про другое про что-нибудь этот секрет. И это наверно так. И не похоже
совсем, чтобы про Катерину Ивановну, так мне сдается. А пока прощай!
Алеша пожал ей руку. Грушенька всђ еще плакал