этикетом, с раздутыми речами. Грушенька только
рассмеялась и дала своему "прежнему" десять рублей. Тогда же, смеясь,
рассказала об этом Мите, и тот вовсе не приревновал. Но с тех пор паны
ухватились за Грушеньку и каждый день ее бомбардировали письмами с просьбой
о деньгах, а та каждый раз посылала понемножку. И вот вдруг сегодня Митя
вздумал жестоко приревновать.
-- Я, дура, к нему тоже забежала, всего только на минутку, когда к Мите
шла, потому разболелся тоже и он, пан-то мой прежний, -- начала опять
Грушенька, суетливо и торопясь, -- смеюсь я это и рассказываю Мите-то:
представь, говорю, поляк-то мой на гитаре прежние песни мне вздумал петь,
думает, что я расчувствуюсь и за него пойду. А Митя-то как вскочит с
ругательствами... Так вот нет же, пошлю панам пирогов! Феня, что они там
девчонку эту прислали? Вот, отдай ей три рубля, да с десяток пирожков в
бумагу им уверни и вели снести, а ты, Алеша, непременно расскажи Мите, что
я им пирогов послала.
-- Ни за что не расскажу, -- проговорил улыбнувшись Алеша.
-- Эх, ты думаешь, что он мучается; ведь он это нарочно приревновал, а ему
самому всђ равно, -- горько проговорила Грушенька.
-- Как так нарочно? -- спросил Алеша.
-- Глупый ты, Алешенька, вот что, ничего ты тут не понимаешь при всем уме,
вот что. Мне не то обидно, что он меня, такую, приревновал, а то стало бы
мне обидно, коли бы вовсе не ревновал. Я такова. Я за ревность не обижусь,
у меня у самой сердце жестокое, я сама приревную. Только мне то обидно, что
он меня вовсе не любит, и теперь нарочно приревновал, вот что. Слепая я,
что ли, не вижу? Он мне об той, об Катьке, вдруг сейчас и говорит: такая-де
она и сякая, доктора из Москвы на суд для меня выписала, чтобы спасти меня
выписала, адвоката самого первого, самого ученого тоже выписала. Значит, ее
любит, коли мне в глаза начал хвалить, бесстыжие его глаза! Предо мной сам
виноват, так вот ко мне и привязался, чтобы меня прежде себя виноватой
сделать, да на меня на одну и свалить: "ты дескать прежде меня с поляком
была, так вот мне с Катькой и позволительно это стало". Вот оно что! На
меня на одну всю вину свалить хочет. Нарочно он привязался, нарочно, говорю
тебе, только я...
Грушенька не договорила, чт[OACUTE] она сделает, закрыла глаза платком и
ужасно разрыдалась.
-- Он Катерину Ивановну не любит, -- сказал твердо Алеша.
-- Ну любит не любит, это я сама скоро узнаю, -- с грозною ноткой в голосе
проговорила Грушенька, отнимая от глаз платок. Лицо ее исказилось. Алеша с
горестью увидел, как вдруг, из кроткого и тихо-веселого лицо ее стало
угрюмым и злым.
-- Об этих глупостях полно! -- отрезала она вдруг, -- не затем вовсе я и
звала тебя. Алеша, голубчик, завтра-то, завтра-то что будет? Вот ведь,
чт[OACUTE] меня мучит! Одну только меня и мучит! Смотрю на всех, никто-то
об том не думает, никому-то до этого и дела нет никакого. Думаешь ли хоть
ты об этом? Завтра ведь судят! Расскажи ты мне, как его там будут судить?
Ведь это лакей, лакей убил, лакей! Господи! неужто ж его за лакея осудят, и
никто-то за него не заступится? Ведь и не потревожили лакея-то вовсе, а?
-- Его строго опрашивали, -- заметил Алеша задумчиво, -- но все заключили,
что не он. Теперь он очень больной лежит. С тех пор болен, с той падучей. В
самом деле болен, -- прибавил Алеша.
-- Господи, да сходил бы ты к этому адвокату сам и рассказал бы дело с
глазу на глаз. Ведь из Петербурга за три тысячи, говорят, выписали.
-- Это мы втроем дали
рассмеялась и дала своему "прежнему" десять рублей. Тогда же, смеясь,
рассказала об этом Мите, и тот вовсе не приревновал. Но с тех пор паны
ухватились за Грушеньку и каждый день ее бомбардировали письмами с просьбой
о деньгах, а та каждый раз посылала понемножку. И вот вдруг сегодня Митя
вздумал жестоко приревновать.
-- Я, дура, к нему тоже забежала, всего только на минутку, когда к Мите
шла, потому разболелся тоже и он, пан-то мой прежний, -- начала опять
Грушенька, суетливо и торопясь, -- смеюсь я это и рассказываю Мите-то:
представь, говорю, поляк-то мой на гитаре прежние песни мне вздумал петь,
думает, что я расчувствуюсь и за него пойду. А Митя-то как вскочит с
ругательствами... Так вот нет же, пошлю панам пирогов! Феня, что они там
девчонку эту прислали? Вот, отдай ей три рубля, да с десяток пирожков в
бумагу им уверни и вели снести, а ты, Алеша, непременно расскажи Мите, что
я им пирогов послала.
-- Ни за что не расскажу, -- проговорил улыбнувшись Алеша.
-- Эх, ты думаешь, что он мучается; ведь он это нарочно приревновал, а ему
самому всђ равно, -- горько проговорила Грушенька.
-- Как так нарочно? -- спросил Алеша.
-- Глупый ты, Алешенька, вот что, ничего ты тут не понимаешь при всем уме,
вот что. Мне не то обидно, что он меня, такую, приревновал, а то стало бы
мне обидно, коли бы вовсе не ревновал. Я такова. Я за ревность не обижусь,
у меня у самой сердце жестокое, я сама приревную. Только мне то обидно, что
он меня вовсе не любит, и теперь нарочно приревновал, вот что. Слепая я,
что ли, не вижу? Он мне об той, об Катьке, вдруг сейчас и говорит: такая-де
она и сякая, доктора из Москвы на суд для меня выписала, чтобы спасти меня
выписала, адвоката самого первого, самого ученого тоже выписала. Значит, ее
любит, коли мне в глаза начал хвалить, бесстыжие его глаза! Предо мной сам
виноват, так вот ко мне и привязался, чтобы меня прежде себя виноватой
сделать, да на меня на одну и свалить: "ты дескать прежде меня с поляком
была, так вот мне с Катькой и позволительно это стало". Вот оно что! На
меня на одну всю вину свалить хочет. Нарочно он привязался, нарочно, говорю
тебе, только я...
Грушенька не договорила, чт[OACUTE] она сделает, закрыла глаза платком и
ужасно разрыдалась.
-- Он Катерину Ивановну не любит, -- сказал твердо Алеша.
-- Ну любит не любит, это я сама скоро узнаю, -- с грозною ноткой в голосе
проговорила Грушенька, отнимая от глаз платок. Лицо ее исказилось. Алеша с
горестью увидел, как вдруг, из кроткого и тихо-веселого лицо ее стало
угрюмым и злым.
-- Об этих глупостях полно! -- отрезала она вдруг, -- не затем вовсе я и
звала тебя. Алеша, голубчик, завтра-то, завтра-то что будет? Вот ведь,
чт[OACUTE] меня мучит! Одну только меня и мучит! Смотрю на всех, никто-то
об том не думает, никому-то до этого и дела нет никакого. Думаешь ли хоть
ты об этом? Завтра ведь судят! Расскажи ты мне, как его там будут судить?
Ведь это лакей, лакей убил, лакей! Господи! неужто ж его за лакея осудят, и
никто-то за него не заступится? Ведь и не потревожили лакея-то вовсе, а?
-- Его строго опрашивали, -- заметил Алеша задумчиво, -- но все заключили,
что не он. Теперь он очень больной лежит. С тех пор болен, с той падучей. В
самом деле болен, -- прибавил Алеша.
-- Господи, да сходил бы ты к этому адвокату сам и рассказал бы дело с
глазу на глаз. Ведь из Петербурга за три тысячи, говорят, выписали.
-- Это мы втроем дали