, содержать начала?" Всђ
ревнует, всђ меня ревнует! И спит и ест ревнует. К Кузьме даже раз на
прошлой неделе приревновал.
-- Да ведь он же знал про "прежнего"-то?
-- Ну вот поди. С самого начала до самого сегодня знал, а сегодня вдруг
встал и начал ругать. Срамно только сказать, что говорил. Дурак! Ракитка к
нему пришел, как я вышла. Может Ракитка-то его и уськает, а? как ты
думаешь? -- прибавила она как бы рассеянно.
-- Любит он тебя, вот что, очень любит. А теперь как раз и раздражен.
-- Еще бы не раздражен, завтра судят. И шла с тем, чтоб об завтрашнем ему
мое слово сказать, потому, Алеша, страшно мне даже и подумать, что завтра
будет! Ты вот говоришь, он раздражен, да я-то как раздражена. А он об
поляке! Экой дурак! вот к Максимушке небось не ревнует.
-- Меня супруга моя очень тоже ревновала-с, -- вставил свое словцо
Максимов.
-- Ну уж тебя-то, -- рассмеялась нехотя Грушенька, -- к кому тебя и
ревновать-то?
-- К горничным девушкам-с.
-- Э, молчи, Максимушка, не до смеху мне теперь, даже злость берет. На
пирожки-то глаз не пяль, не дам, тебе вредно, и бальзамчику тоже не дам.
Вот с ним тоже возись; точно у меня дом богадельный, право, -- рассмеялась
она.
-- Я ваших благодеяний не ст[OACUTE]ю-с, я ничтожен-с, -- проговорил
слезящимся голоском Максимов. -- Лучше бы вы расточали благодеяния ваши
тем, которые нужнее меня-с.
-- Эх, всякий нужен, Максимушка, и почему узнать, кто кого нужней. Хоть бы
и не было этого поляка вовсе, Алеша, тоже ведь разболеться сегодня вздумал.
Была и у него. Так вот нарочно же и ему пошлю пирогов, я не посылала, а
Митя обвинил, что посылаю, так вот нарочно же теперь пошлю, нарочно! Ах,
вот и Феня с письмом! Ну, так и есть, опять от поляков, опять денег просят!
Пан Муссялович действительно прислал чрезвычайно длинное и витиеватое по
своему обыкновению письмо, в котором просил ссудить его тремя рублями. К
письму была приложена расписка в получении с обязательством уплатить в
течение трех месяцев; под распиской подписался и пан Врублевский. Таких
писем и всђ с такими же расписками Грушенька уже много получила от своего
"прежнего". Началось это с самого выздоровления Грушеньки, недели две
назад. Она знала однако, что оба пана и во время болезни ее приходили
наведываться о ее здоровье. Первое письмо, полученное Грушенькой, было
длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною
печатью и страшно темное и витиеватое, так что Грушенька прочла только
половину и бросила, ровно ничего не поняв. Да и не до писем ей тогда было.
За этим первым письмом последовало на другой день второе, в котором пан
Муссялович просил ссудить его двумя тысячами рублей на самый короткий срок.
Грушенька и это письмо оставила без ответа. Затем последовал уже целый ряд
писем, по письму в день, всђ так же важных и витиеватых, но в которых
сумма, просимая взаймы, постепенно спускаясь, дошла до ста рублей, до
двадцати пяти, до десяти рублей, и наконец вдруг Грушенька получила письмо,
в котором оба пана просили у ней один только рубль и приложили расписку, на
которой оба и подписались. Тогда Грушеньке стало вдруг жалко, и она, в
сумерки, сбегала сама к пану. Нашла она обоих поляков в страшной бедности,
почти в нищете, без кушанья, без дров, без папирос, задолжавших, хозяйке.
Двести рублей, выигранные в Мокром у Мити, куда-то быстро исчезли. Удивило
однако же Грушеньку, что встретили ее оба пана с заносчивою важностью и
независимостью, с величайшим
ревнует, всђ меня ревнует! И спит и ест ревнует. К Кузьме даже раз на
прошлой неделе приревновал.
-- Да ведь он же знал про "прежнего"-то?
-- Ну вот поди. С самого начала до самого сегодня знал, а сегодня вдруг
встал и начал ругать. Срамно только сказать, что говорил. Дурак! Ракитка к
нему пришел, как я вышла. Может Ракитка-то его и уськает, а? как ты
думаешь? -- прибавила она как бы рассеянно.
-- Любит он тебя, вот что, очень любит. А теперь как раз и раздражен.
-- Еще бы не раздражен, завтра судят. И шла с тем, чтоб об завтрашнем ему
мое слово сказать, потому, Алеша, страшно мне даже и подумать, что завтра
будет! Ты вот говоришь, он раздражен, да я-то как раздражена. А он об
поляке! Экой дурак! вот к Максимушке небось не ревнует.
-- Меня супруга моя очень тоже ревновала-с, -- вставил свое словцо
Максимов.
-- Ну уж тебя-то, -- рассмеялась нехотя Грушенька, -- к кому тебя и
ревновать-то?
-- К горничным девушкам-с.
-- Э, молчи, Максимушка, не до смеху мне теперь, даже злость берет. На
пирожки-то глаз не пяль, не дам, тебе вредно, и бальзамчику тоже не дам.
Вот с ним тоже возись; точно у меня дом богадельный, право, -- рассмеялась
она.
-- Я ваших благодеяний не ст[OACUTE]ю-с, я ничтожен-с, -- проговорил
слезящимся голоском Максимов. -- Лучше бы вы расточали благодеяния ваши
тем, которые нужнее меня-с.
-- Эх, всякий нужен, Максимушка, и почему узнать, кто кого нужней. Хоть бы
и не было этого поляка вовсе, Алеша, тоже ведь разболеться сегодня вздумал.
Была и у него. Так вот нарочно же и ему пошлю пирогов, я не посылала, а
Митя обвинил, что посылаю, так вот нарочно же теперь пошлю, нарочно! Ах,
вот и Феня с письмом! Ну, так и есть, опять от поляков, опять денег просят!
Пан Муссялович действительно прислал чрезвычайно длинное и витиеватое по
своему обыкновению письмо, в котором просил ссудить его тремя рублями. К
письму была приложена расписка в получении с обязательством уплатить в
течение трех месяцев; под распиской подписался и пан Врублевский. Таких
писем и всђ с такими же расписками Грушенька уже много получила от своего
"прежнего". Началось это с самого выздоровления Грушеньки, недели две
назад. Она знала однако, что оба пана и во время болезни ее приходили
наведываться о ее здоровье. Первое письмо, полученное Грушенькой, было
длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною
печатью и страшно темное и витиеватое, так что Грушенька прочла только
половину и бросила, ровно ничего не поняв. Да и не до писем ей тогда было.
За этим первым письмом последовало на другой день второе, в котором пан
Муссялович просил ссудить его двумя тысячами рублей на самый короткий срок.
Грушенька и это письмо оставила без ответа. Затем последовал уже целый ряд
писем, по письму в день, всђ так же важных и витиеватых, но в которых
сумма, просимая взаймы, постепенно спускаясь, дошла до ста рублей, до
двадцати пяти, до десяти рублей, и наконец вдруг Грушенька получила письмо,
в котором оба пана просили у ней один только рубль и приложили расписку, на
которой оба и подписались. Тогда Грушеньке стало вдруг жалко, и она, в
сумерки, сбегала сама к пану. Нашла она обоих поляков в страшной бедности,
почти в нищете, без кушанья, без дров, без папирос, задолжавших, хозяйке.
Двести рублей, выигранные в Мокром у Мити, куда-то быстро исчезли. Удивило
однако же Грушеньку, что встретили ее оба пана с заносчивою важностью и
независимостью, с величайшим