шенькой из Мокрого, так и
остался у ней и при ней с тех пор неотлучно. Приехав тогда с ней в дождь и
слякоть, он, промокший и испуганный, сел на диван и уставился на нее молча,
с робкою просящею улыбкой. Грушенька, бывшая в страшном горе и уже в
начинавшейся лихорадке, почти забывшая о нем в первые полчаса по приезде за
разными хлопотами, -- вдруг как-то пристально посмотрела на него: он жалко
и потерянно хихикнул ей в глаза. Она кликнула Феню и велела дать ему
покушать. Весь этот день он просидел на своем месте почти не шелохнувшись;
когда же стемнело и заперли ставни, Феня спросила барыню:
-- Чт[OACUTE] ж, барыня, разве они ночевать останутся?
-- Да, постели ему на диване, -- ответила Грушенька.
Опросив его подробнее, Грушенька узнала от него, что действительно ему как
раз теперь некуда деться совсем, и что "господин Калганов, благодетель мой,
прямо мне заявили-с, что более меня уж не примут, и пять рублей подарили".
-- "Ну, бог с тобой, оставайся уж", решила в тоске Грушенька,
сострадательно ему улыбнувшись. Старика передернуло от ее улыбки, и губы
его задрожали от благодарного плача. Так с тех пор и остался у ней
скитающийся приживальщик. Даже в болезни ее он не ушел из дома. Феня и ее
мать, кухарка Грушеньки, его не прогнали, а продолжали его кормить и стлать
ему постель на диване. Впоследствии Грушенька даже привыкла к нему и,
приходя от Мити (к которому, чуть оправившись, тотчас же стала ходить, не
успев даже хорошенько выздороветь), чтоб убить тоску, садилась и начинала
разговаривать с "Максимушкой" о всяких пустяках, только чтобы не думать о
своем горе. Оказалось, что старичок умел иногда кое-что и порассказать, так
что стал ей наконец даже и необходим. Кроме Алеши, заходившего однако не
каждый день, и всегда не надолго, Грушенька никого почти и не принимала.
Старик же ее, купец, лежал в это время уже страшно больной, "отходил", как
говорили в городе, и действительно умер всего неделю спустя после суда над
Митей. За три недели до смерти, почувствовав близкий финал, он кликнул к
себе наконец на верх сыновей своих, с их женами и детьми, и повелел им уже
более не отходить от себя. Грушеньку же с этой самой минуты строго заказал
слугам не принимать вовсе, а коли придет, то говорить ей: "Приказывает
дескать вам долго в веселии жить, а их совсем позабыть". Грушенька однако ж
посылала почти каждый день справляться об его здоровье.
-- Наконец-то пришел! -- крикнула она, бросив карты и радостно здороваясь с
Алешей, -- а Максимушка так пугал, что пожалуй уж и не придешь. Ах, как
тебя нужно! Садись к столу; ну чт[OACUTE] тебе, кофею?
-- А пожалуй, -- сказал Алеша, подсаживаясь к столу, -- очень проголодался.
-- То-то; Феня, Феня, кофею! -- крикнула Грушенька, -- он у меня уж давно
кипит, тебя ждет, да пирожков принеси, да чтобы горячих. Нет, постой,
Алеша, у меня с этими пирогами сегодня гром вышел. Понесла я их к нему в
острог, а он, веришь ли, назад мне их бросил, так и не ел. Один пирог так
совсем на пол кинул и растоптал. Я и сказала: "сторожу оставлю; коли не
съешь до вечера, значит, тебя злость эхидная кормит!" с тем и ушла. Опять
ведь поссорились, веришь тому. Что ни приду, так и поссоримся.
Грушенька проговорила всђ это залпом, в волнении. Максимов. тотчас же
оробев, улыбался, потупив глазки.
-- Этот-то раз за что же поссорились? -- спросил Алеша.
-- Да уж совсем и не ожидала! Представь себе, к "прежнему" приревновал:
"Зачем дескать ты его содержишь. Ты его, значит
остался у ней и при ней с тех пор неотлучно. Приехав тогда с ней в дождь и
слякоть, он, промокший и испуганный, сел на диван и уставился на нее молча,
с робкою просящею улыбкой. Грушенька, бывшая в страшном горе и уже в
начинавшейся лихорадке, почти забывшая о нем в первые полчаса по приезде за
разными хлопотами, -- вдруг как-то пристально посмотрела на него: он жалко
и потерянно хихикнул ей в глаза. Она кликнула Феню и велела дать ему
покушать. Весь этот день он просидел на своем месте почти не шелохнувшись;
когда же стемнело и заперли ставни, Феня спросила барыню:
-- Чт[OACUTE] ж, барыня, разве они ночевать останутся?
-- Да, постели ему на диване, -- ответила Грушенька.
Опросив его подробнее, Грушенька узнала от него, что действительно ему как
раз теперь некуда деться совсем, и что "господин Калганов, благодетель мой,
прямо мне заявили-с, что более меня уж не примут, и пять рублей подарили".
-- "Ну, бог с тобой, оставайся уж", решила в тоске Грушенька,
сострадательно ему улыбнувшись. Старика передернуло от ее улыбки, и губы
его задрожали от благодарного плача. Так с тех пор и остался у ней
скитающийся приживальщик. Даже в болезни ее он не ушел из дома. Феня и ее
мать, кухарка Грушеньки, его не прогнали, а продолжали его кормить и стлать
ему постель на диване. Впоследствии Грушенька даже привыкла к нему и,
приходя от Мити (к которому, чуть оправившись, тотчас же стала ходить, не
успев даже хорошенько выздороветь), чтоб убить тоску, садилась и начинала
разговаривать с "Максимушкой" о всяких пустяках, только чтобы не думать о
своем горе. Оказалось, что старичок умел иногда кое-что и порассказать, так
что стал ей наконец даже и необходим. Кроме Алеши, заходившего однако не
каждый день, и всегда не надолго, Грушенька никого почти и не принимала.
Старик же ее, купец, лежал в это время уже страшно больной, "отходил", как
говорили в городе, и действительно умер всего неделю спустя после суда над
Митей. За три недели до смерти, почувствовав близкий финал, он кликнул к
себе наконец на верх сыновей своих, с их женами и детьми, и повелел им уже
более не отходить от себя. Грушеньку же с этой самой минуты строго заказал
слугам не принимать вовсе, а коли придет, то говорить ей: "Приказывает
дескать вам долго в веселии жить, а их совсем позабыть". Грушенька однако ж
посылала почти каждый день справляться об его здоровье.
-- Наконец-то пришел! -- крикнула она, бросив карты и радостно здороваясь с
Алешей, -- а Максимушка так пугал, что пожалуй уж и не придешь. Ах, как
тебя нужно! Садись к столу; ну чт[OACUTE] тебе, кофею?
-- А пожалуй, -- сказал Алеша, подсаживаясь к столу, -- очень проголодался.
-- То-то; Феня, Феня, кофею! -- крикнула Грушенька, -- он у меня уж давно
кипит, тебя ждет, да пирожков принеси, да чтобы горячих. Нет, постой,
Алеша, у меня с этими пирогами сегодня гром вышел. Понесла я их к нему в
острог, а он, веришь ли, назад мне их бросил, так и не ел. Один пирог так
совсем на пол кинул и растоптал. Я и сказала: "сторожу оставлю; коли не
съешь до вечера, значит, тебя злость эхидная кормит!" с тем и ушла. Опять
ведь поссорились, веришь тому. Что ни приду, так и поссоримся.
Грушенька проговорила всђ это залпом, в волнении. Максимов. тотчас же
оробев, улыбался, потупив глазки.
-- Этот-то раз за что же поссорились? -- спросил Алеша.
-- Да уж совсем и не ожидала! Представь себе, к "прежнему" приревновал:
"Зачем дескать ты его содержишь. Ты его, значит