вызвал, чтобы вам предварительно объяснить
весь пасаж, прежде чем мы войдем, -- оживленно начал он. -- Видите,
Карамазов, весной Илюша поступает в приготовительный класс: Ну, известно,
наш приготовительный класс: мальчишки, детвор[AACUTE]. Илюшу тотчас же
начали задирать. Я двумя классами выше и, разумеется, смотрю издали со
стороны. Вижу, мальчик маленький, слабенький, но не подчиняется, даже с
ними дерется, гордый, глазенки горят. Я люблю этаких. А они-то его пуще.
Главное, у него тогда было платьишко скверное, штанишки на верх лезут, а
сапоги каши просят. Они его и за это. Унижают. Нет, этого уж я не люблю,
тотчас же заступился и экстрафеферу задал. Я ведь их бью, а они меня
обожают, вы знаете ли это, Карамазов? -- экспансивно похвастался Коля. --
Да и вообще люблю детвору. У меня и теперь на шее дома два птенца сидят,
даже сегодня меня задержали. Таким образом Илюшу перестали бить, и я взял
его под мою протекцию. Вижу, мальчик гордый, это я вам говорю, что гордый,
но кончил тем, что предался мне рабски, исполняет малейшие мои повеления,
слушает меня как бога, лезет мне подражать. В антрактах между классами
сейчас ко мне, и мы вместе с ним ходим. По воскресеньям тоже. У нас в
гимназии смеются, когда старший сходится на такую ногу с маленьким, но это
предрассудок. Такова моя фантазия, и баста, не правда ли? Я его учу,
развиваю. -- почему, скажите, я не могу его развивать, если он мне
нравится? Ведь вот вы же, Карамазов, сошлись со всеми этими птенцами,
значит, хотите действовать на молодое поколение, развивать, быть полезным?
И признаюсь, эта черта в вашем характере, которую я узнал по наслышке,
всего более заинтересовала меня. Впрочем к делу: примечаю, что в мальчике
развивается какая-то чувствительность, сентиментальность, а я, знаете,
решительный враг всяких телячьих нежностей, с самого моего рождения. И к
тому же противоречия: горд, а мне предан рабски, -- предан рабски, а вдруг
засверкают глазенки и не хочет даже соглашаться со мной, спорит, на стену
лезет. Я проводил иногда разные идеи: он не то что с идеями не согласен, а
просто вижу, что он лично против меня бунтует, потому что я на его нежности
отвечаю хладнокровием. И вот, чтоб его выдержать, я, чем он нежнее, тем
становлюсь еще хладнокровнее, нарочно так поступаю, таково мое убеждение. Я
имел в виду вышколить характер, выравнять, создать человека... ну и там...
вы, разумеется, меня с полслова понимаете. Вдруг замечаю, он день, другой,
третий смущен, скорбит, но уж не о нежностях, а о чем-то другом,
сильнейшем, высшем. Думаю, что за трагедия? Наступаю на него и узнаю штуку:
каким-то он образом сошелся с лакеем покойного отца вашего (который тогда
еще был в живых) Смердяковым, а тот и научи его, дурачка, глупой шутке, т.
е. зверской шутке, подлой шутке, -- взять кусок хлеба, мякишу, воткнуть в
него булавку и бросить какой-нибудь дворовой собаке, из таких, которые с
голодуху кусок не жуя глотают, и посмотреть, что из этого выйдет. Вот и
смастерили они такой кусок и бросили вот этой самой лохматой Жучке, о
которой теперь такая история, одной дворовой собаке из такого двора, где ее
просто не кормили, а она-то весь день на ветер лает. (Любите вы этот глупый
лай. Карамазов? я терпеть не могу.) Так и бросилась, проглотила и
завизжала, завертелась и пустилась бежать, бежит и всђ визжит, и исчезла,
-- так мне описывал сам Илюша. Признается мне, а сам плачет-плачет,
обнимает меня, сотрясается: "Бежит и визжит, бежит и визжит" -- только эт
весь пасаж, прежде чем мы войдем, -- оживленно начал он. -- Видите,
Карамазов, весной Илюша поступает в приготовительный класс: Ну, известно,
наш приготовительный класс: мальчишки, детвор[AACUTE]. Илюшу тотчас же
начали задирать. Я двумя классами выше и, разумеется, смотрю издали со
стороны. Вижу, мальчик маленький, слабенький, но не подчиняется, даже с
ними дерется, гордый, глазенки горят. Я люблю этаких. А они-то его пуще.
Главное, у него тогда было платьишко скверное, штанишки на верх лезут, а
сапоги каши просят. Они его и за это. Унижают. Нет, этого уж я не люблю,
тотчас же заступился и экстрафеферу задал. Я ведь их бью, а они меня
обожают, вы знаете ли это, Карамазов? -- экспансивно похвастался Коля. --
Да и вообще люблю детвору. У меня и теперь на шее дома два птенца сидят,
даже сегодня меня задержали. Таким образом Илюшу перестали бить, и я взял
его под мою протекцию. Вижу, мальчик гордый, это я вам говорю, что гордый,
но кончил тем, что предался мне рабски, исполняет малейшие мои повеления,
слушает меня как бога, лезет мне подражать. В антрактах между классами
сейчас ко мне, и мы вместе с ним ходим. По воскресеньям тоже. У нас в
гимназии смеются, когда старший сходится на такую ногу с маленьким, но это
предрассудок. Такова моя фантазия, и баста, не правда ли? Я его учу,
развиваю. -- почему, скажите, я не могу его развивать, если он мне
нравится? Ведь вот вы же, Карамазов, сошлись со всеми этими птенцами,
значит, хотите действовать на молодое поколение, развивать, быть полезным?
И признаюсь, эта черта в вашем характере, которую я узнал по наслышке,
всего более заинтересовала меня. Впрочем к делу: примечаю, что в мальчике
развивается какая-то чувствительность, сентиментальность, а я, знаете,
решительный враг всяких телячьих нежностей, с самого моего рождения. И к
тому же противоречия: горд, а мне предан рабски, -- предан рабски, а вдруг
засверкают глазенки и не хочет даже соглашаться со мной, спорит, на стену
лезет. Я проводил иногда разные идеи: он не то что с идеями не согласен, а
просто вижу, что он лично против меня бунтует, потому что я на его нежности
отвечаю хладнокровием. И вот, чтоб его выдержать, я, чем он нежнее, тем
становлюсь еще хладнокровнее, нарочно так поступаю, таково мое убеждение. Я
имел в виду вышколить характер, выравнять, создать человека... ну и там...
вы, разумеется, меня с полслова понимаете. Вдруг замечаю, он день, другой,
третий смущен, скорбит, но уж не о нежностях, а о чем-то другом,
сильнейшем, высшем. Думаю, что за трагедия? Наступаю на него и узнаю штуку:
каким-то он образом сошелся с лакеем покойного отца вашего (который тогда
еще был в живых) Смердяковым, а тот и научи его, дурачка, глупой шутке, т.
е. зверской шутке, подлой шутке, -- взять кусок хлеба, мякишу, воткнуть в
него булавку и бросить какой-нибудь дворовой собаке, из таких, которые с
голодуху кусок не жуя глотают, и посмотреть, что из этого выйдет. Вот и
смастерили они такой кусок и бросили вот этой самой лохматой Жучке, о
которой теперь такая история, одной дворовой собаке из такого двора, где ее
просто не кормили, а она-то весь день на ветер лает. (Любите вы этот глупый
лай. Карамазов? я терпеть не могу.) Так и бросилась, проглотила и
завизжала, завертелась и пустилась бежать, бежит и всђ визжит, и исчезла,
-- так мне описывал сам Илюша. Признается мне, а сам плачет-плачет,
обнимает меня, сотрясается: "Бежит и визжит, бежит и визжит" -- только эт